ТЕКСТ КАК МЕСТО

Bo czyż pod stołem, który nas dzieli,

nie trzymamy się wszyscy tajnie za ręce?

Bruno Schulz

Ведь за столом, нас разделившим,

мы все тайно держимся за руки, правда?

Бруно Шульц

Калитка

Откроем калитку. Я хочу пригласить вас в это – здесь возможно слово «странное», хотя и не обязательно – место. Мне кажется, эпитет «странное» люди добавляют отчасти потому, что имеют основания для опасений: место, в которое они зовут, может вовсе не показаться местом их гостям. Будь как будет; но, раз уж «место» вынесено в заглавие, условимся о его значении.

«Я живал в таких городах и домах этих городов, о которых можно открыто сказать – они не были местами», – это эстонский писатель и дипломат Яак Йорит. Зачем я сообщаю, что он дипломат? Лишь затем, чтобы подчеркнуть – он кое-что повидал и знает, о чем говорит. Впрочем, научиться отличать место от не места можно, не покидая собственной комнаты. Когда какая-то вещь (скажем, стул) стоит не на месте, это сразу бросается в глаза. Причин как минимум две – либо нарушена его связь с другими предметами (он стоит у двери, а не у стола и не у кровати), либо там, где он стоит, вообще нет смысла что-нибудь ставить. Если же сказать, что часть комнаты, в которой расположен стул, не является местом, обе причины сольются в одну. Ведь место бывает местом не только само по себе, зачастую его делает таковым окружение.

Местом может быть сама комната, дом, улица, город (а может, как уже было сказано, и не быть). Идя по лесу, случается выбрать место для привала: пригорок, поляну, ствол поваленного дерева. К местам ведут натоптанные тропинки – желая поесть или просто передохнуть, другие люди стремились именно в эти места, выделяя их среди прочих стволов и опушек. Интересно, что присутствие внутренней гармонии а-ля «мишки» Шишкина в них не обязательно. Ища ночлег, мы предпочтем менее «правильную» точку пейзажа более правильной, если к первой точке ведет более «правильная» дорога или тропа.

Вот не определение, но как бы словарная статья, суть квазитезисы, понимаемые интуитивно, с учетом определенного допуска, наличие которого как раз позволяет договариваться о минимальном общем лексиконе.

Место – это непременно часть чего-то большего, интуитивно ощущаемого как пространство.

Место имеет более или менее явно очерченные границы.

Место обладает рядом структурных особенностей, как внутренне присущих ему, так и связанных с человеческим восприятием содержащего его пространства, которые отличают место от других частей этого пространства, местами не являющихся.

Свойство быть местом связано с положением данного места относительно других мест пространства, а также его отношений с ними.

Дорожка

Дорожка ведет в сад. Сад, как известно, метафора – рая, потерянного и обретенного, лабиринта, романа. В романе Х. Кортасара «Игра в классики» один из членов Клуба Змеи, Грегоровиус, говорит Маге, подруге главного героя, что «Париж – это огромная метафора». Мое предложение, которое я хотел бы озвучить до того, как войти в дом, – рассматривать язык как пейзаж, – метафорой не является. Оно также не является ни сравнением, ни аналогией. Я назвал бы его родоуподоблением; и пусть мой лингвистический эквилибр никого не смущает – просто общность языка и пейзажа основана не на подобии сходства, а на подобии родства.

Мы живем в языке, мы разрушаем и создаем его, мы свободны от языка лишь тогда, когда освобождаемся от мыслей, то есть, медитируем: это похоже на сон, в течение которого мы выпадаем из пейзажа (попадая, правда, в иной – хотя и не вполне – пейзаж). Язык проникает всюду, наполняя нас; подобно пейзажу, каждый конкретный язык подразумевает другие и так же имеет пограничные области с ними.

Можно попробовать на вкус иные слова или сочетания слов – и разочароваться.

В заявленном уподоблении не получается заменить пейзаж на среду обитания, – кажется, она первой приходит на ум, – поскольку наша реакция на поведение остальных видов в языке гораздо более опосредована, нежели в природе. Грубо говоря, если планктон резко исчезнет, киты либо вымрут, либо мигрируют, в языке же для вытеснения из него особи или вида не достаточно уничтожения всех прочих его носителей.

Кстати, вот иллюстрация к вечной загадке: что значит быть носителем языка? Как первоклассный славист порою ляпнет нечто, выдающее его с головой и чего никогда не скажет даже полуграмотная бабка на рынке, так мальчик-чукча, лишенный карт, компаса и знания латинских названий флоры и фауны, в силу генетической предрасположенности не сделает ложного шага в тундре (а маленький шерп в – Гималаях), – в отличие от опытного, отлично снаряженного туриста.

Здесь я должен провести жирную черту – «один из тех, иже были с ним». Все, что я говорю или пишу, я делаю как практик языка. Признавая не только правомерность, но и необходимость перпендикулярного, филологического взгляда на язык, я-таки обозначу порог и вывешу над ним баннер: оставь надежду, всяк…

Борис Гаспаров, один из немногих тартусцев (ныне он – «колумбиец»), умевших думать и чувствовать одновременно, предлагал рассматривать язык как просто «среду», в которой мы «лингвистически существуем». Только тот, кто никогда не слышал ночного дыхания языка, подобного сапу лесного зверя меж штакетин тына сознания, может сказать: «Однако эта среда не существует вне нас как объективированная данность; она находится в нас самих, в нашем сознании, нашей памяти, изменяя свои очертания с каждым движением мысли, каждым проявлением нашей личности». Мое уважение к Б. Гаспарову глубоко, и я предположу – мы, наверное, говорим о разных языках.

Рассматривая метафору языка как природного ландшафта, Гаспаров приводит одно довольно странное замечание Барта из его апокалиптического труда и этим ограничивается; прилагательное «природный» косвенно подтверждает, что Гаспаров действительно имеет в виду метафору. Я, может быть, изобретаю велосипед, но ни Гугл, ни Яндекс не выдали точного соответствия на мой запрос «Язык Как Пейзаж».

Крыльцо

А текст – как место в нем.

Веранда

Я б разбивал стихи, как сад, – деревья настаивают на эпиграфе из Бориса Пастернака. «Достигнутого торжества/ Игра и мука –/ Натянутая тетива/ Тугого лука», – здесь Пастернак использует уже точно метафору почти эротического (собственно, почему – почти?) характера. Он ставит свое описание на грань, за которой натянутый автором лук текста встречает читателя и начинается их взаимодействие и взаимопроникновение.

Подобное событие обычно сопряжено с местом. Если отбросить метафоричность, все становится совершенно прозрачным: акт любви необходимо предполагает соответствующее место и даже, надо думать, вдохновляется им. Это может быть ванна, постель, пол, стол, подоконник, автомобиль, цветущий луг, в особых случаях – общественный туалет или лестничная клетка; кажется, только изнасилование не требует определенного места. Да и то – откуда нам знать? Собственно говоря, и время, каким мы его мыслим и чувствуем, нуждается в пространстве, поскольку время обязано что-то менять, иначе какое же оно время? А что ему еще изменять, если не пространство?

Процесс взаимодействия с текстом – путь, который не заканчивается нигде и начинается неизвестно когда: существует предчувствие текста, как и предчувствие любви. Каким должен быть текст? Из тысяч вариантов ответа один – хорошо известный – верен. Текст не должен быть никаким. Его вообще не должно быть.

Счастливые не наблюдают часов оттого, что им некуда спешить. Они уже на месте (в/месте). Читать им тоже не нужно – все книги мира они найдут друг у друга в глазах. Но язык не повернется назвать кисти их ресниц и палитры зрачков текстами. «Всё на свете есть текст», – это плод больного и несчастного воображения. А уж если действительно текст, то набранный белыми письменами по белому полотну…

За моим окном земля уходит вниз – это склон холма, который упирается в лес; за лесом поля, за полями – озеро, за озером – город, за городом – горы. Когда темнеет, вокруг озера довольно быстро возникает россыпь огней – и горит, а потом огоньки начинают понемногу выклевываться тьмой: я пишу это не для того, чтобы выпендриться, а чтобы показать – да, я знаю, какие приблизительные вещи говорю, однако других слов для того, чтобы выразить то, что я чувствую, у меня нет (ближе к утру она гаснет).

Когда время разрушает отношения между людьми и мы принимаемся за горечь воспоминаний, порой кажется, что нам хотелось бы не столько вернуть самого человека, сколько еще раз пережить конкретные, связанные с ним ситуации в конкретных, окрашенных памятью о нем местах. Движимое и недвижимое меняются местами; человек распадется на комнаты с окнами на восток и на запад, цветущие лужайки, бары, мокрые пляжи в тумане. Текст остается местом.

Гостиная

Прошлой зимой поэт Елена Фанайлова писала мне: «…Напряги в школе и дома [..] перемежаю чтением трилогии „Девушка с татуировкой дракона” Ларссона. Мечтаю подсадить на нее всех друзей. В частности понятно, почему рецепт мирового бестселлера не может быть один и почему русские не пишут мировых бестселлеров. И почему идея написать бестселлер по-русски вызывает вопросы».

Я ответил: первым, что пришло в голову – …«думаю, это потому, что герой блокбастера (и даже бестселлера) не должен быть мучим когнитивным диссонансом» (Лена согласилась: по-видимому, из вежливости)… – потом сообразил, что у канонических супергероев, д’Артаньяна или Уленшпигеля, с когнитивной картой тоже не все и не всегда было в порядке. И еще: появился целый ряд героев, мгновенно глянувшихся взрослым и детям – ведьмак Геральт Анджея Сапковского, чернокожий Шеф из мультсериала «Южный парк», Мышь из «Поллитровой мыши». Вот они-то уж точно на всю голову… и это делает их человечными, и мы их любим.

Той же зимой смотрю сериал «Ведьмак» по саге А. Сапковского, сериал явно провальный – а в то же время завораживающий. Смотрю впервые, поскольку сам пан Анджей в отношении этой экранизации употреблял слово «грустно». И вот: сериал низкобюджетный, и все-таки – слезы порой выступают на глазах. Как-то серьезно они всё делали – Геральт с Лютиком, Жебровский с Замаховским. Михал Жебровский так и сказал в одном из интервью о своей работе – rzetelnie (надежно, тщательно, добросовестно, серьезно). Так появилось слово – серьезный. Что, конечно, не ново – и, значит, опять пора пробовать.

Много и убедительно говорилось о значимости текста, правдивости автора, напряжении речи и/или силе артикуляции. Мы же предпримем обходной маневр по минному полю синонимов. Я бы не взялся (сегодня) придумать для слова «серьезный» что-то более исчерпывающе-синонимичное, чем «война». А самым серьезным в ней является ее протяженность, – хотя бы она продолжалась всего семь дней, – наличие отрезка времени, на котором никто не в силах изменить состояние войны на состояние мира.

Даже в лагере человек обладает индивидуальным шансом на переход к состоянию свободы. Он может надеяться на пересмотр приговора, на амнистию, на, в конце концов, обретение локальной свободы путем побега. На войне же никто не может ни личными усилиями, ни в результате какого-либо чуда отменить ее начало или ускорить наступление ее конца. В этом смысле она, так сказать, безусловна. И, пользуясь этим словом, как трамплином, чтобы оппозиция серьезный – несерьезный не путалась под ногами, мы взмываем к «идеальному», словно заповедь, понятию безусловного текста.

Безусловный текст (подчеркну: речь должна идти о тексте, а не об описываемой им ситуации) содержит все ключи к своему толкованию, может быть понят в любую эпоху, представителем любой культуры и – при желании – без знания контекста.

Жизнь дополняет искусство, делая текст безусловным. Когда Олег Золотов (прошло больше пяти лет со дня его смерти, но эпитет «гениальный», периодически прилагаемый к фамилии, не потускнел) в очередной раз написал, что, дескать, все равно, как сдохнуть – падая с виадука или в песке у «твоих сандалий», – я подумал (а, может быть, и донес эту мысль до него – кто ж помнит): пора уже как-то того, ну, либо перестать говорить об этом, либо…

И он выбрал «либо», переписав свои слова наново – отлив в золоте, выбив в камне; но вот странно: Пауль Целан, прыгнув в Сену, ничего не изменил в своих стихах, не прибавил и не убавил, поскольку претендовал на нечто большее, нежели просто голос. Ему хотелось быть хором, вопрошающим богов и оплакивающим героев, а хор потери бойца (хориста), как справедливо заметил М. Светлов, практически не замечает.

«Что ж, умереть пьяным у твоих сандалий – так же достойно/ как набив землею и зубами разверстый рот/ молча лететь с того же виадука».

Детская

В современной трагедии гибнет хор, а не герой, веско заметил Иосиф Бродский, поэтому вернемся к героям.

Центральным признаком войны можно считать узаконенность убийства – то есть, права и даже обязанности прекращать чужое время. Сознание, необходимым условием которого является непрерывность времени, переживает как бы клиническую смерть. Трудно представить, что оно ежесекундно отдает себе отчет в тотальной «прикосновенности» своего времени, функционируя при этом на прежнем, довоенном (и будущем – послевоенном) уровне. Однако в целом это так! Я вынужден предположить, что военное время течет как-то по-другому, представляя собой иную субстанцию (иначе воспринимаемую сознанием), нежели время мирное. При переходе от мира к войне и обратно время, стало быть, совершает скачок, причем не выражаемый какой-то конечной величиной, а бесконечный по сути (в математике такие скачки-разрывы называют сингулярными).

Война – это переход гуманитарного времени через точку сингулярности и перевод человеческого сознания через состояние смерти. Как человек и его сознание живут не только «сами в себе», но отражаясь в других людях, мыслях, глазах, зеркалах, так те или иные временные турбулентности являются отражениями какой-то огромной войны, длящейся где-то по ту сторону, почти вплотную к границам наших времен и сознаний.

Наверное, правы были те древние, которые считали, что всё на свете есть война. Возможно, как раз мир является исключительным состоянием в перманентном течении войны. Быть может, наше сиюминутное земное сознание придумано и создано (само возникло?) для того, чтобы служить индикатором сингулярности, предохранителем, сгорающим всякий раз, как время совершает свой смертельный прыжок. И, может, именно о помощи в прекращении этой бесконечной войны молят нас те, что по ту сторону стекла – хотя нам, в нашем бессилии, и кажется, что это мы взываем к ним из своего зазеркалья…

Тиль Уленшпигель, Д’Артаньян, Мышь убивают и смеются, смеются и убивают. Их сознание не разрушается и не зомбируется от многократных переходов через точки сингулярности, потому что трэш внутри них самих, similia similibus curantur («лечи подобное подобным»). Универсальность закона подобия раскрывается в высказываниях легендарного Лао-цзы:

Дай расшириться тому, что должно быть сжато.

Дай укрепиться тому, что предполагается ослабить.

Дай расцвести тому, чему предстоит быть уничтоженным.

Короче, наши друзья успели опохмелиться еще до того, как начали пить…

А реальный текст, чтобы жить во времени, должен содержать в себе время: нахоженное место, намоленный храм, насиженная баня. Безусловный текст – это место, которое одинаково понятно представителю любой эпохи, любой культуры и любого социального слоя. Такому месту в свою очередь адекватно-синонимичны: бомбоубежище, просто убежище, любое укрытие от дождя и солнца. К примеру, необслуживаемый приют в горах, где отсутствуют официальные правила пользования, зато есть явный и прозрачный неформальный кодекс: мусор должен быть утилизирован и/или унесен с собой; использованное топливо восполняется в большем объеме, чем было израсходовано и так далее.

Здесь не живут – пережидают. Для следующих/очередных посетителей оставляют спички, свечи, соль, по возможности съестное – что угодно, кроме денег; и, – если рассматривать время как эквивалент денег во всех отношениях между людьми, включая любовь, власть, войну и тому подобное, – точно так же в безусловном тексте не происходит передачи времени (но осуществляется синхронизация – малая смерть). Безусловный текст – это точка натурального обмена, горная хижина, где не в ходу деньги. Он вынесен за скобки времени; остров в океане времени.

Как-то уж вышло, что почти все близкие мне книги – о войне. «Игра в классики» – тоже про войну. Ее герой – Орасио; Мага – его война.

Лестница

Теория, в общем-то, кончилась; остальное – приложения.

Издавна волновавший меня вопрос – почему природа отдыхает на детях (в смысле литературы)? правда ли, что развитие идет по синусоиде? периоды расцвета сменяются периодами застоя и даже распада? – получает, кажется, вполне наглядное разрешение.

Интенсивное создание мест в пейзаже ведет к его постепенной трансформации. Если, например, построен целый город, вокруг него должна наблюдаться полоса отчуждения – карьеры, рудники, отвалы, вырубленный лес… следующим поколениям остается либо довольствоваться так называемой точечной застройкой, либо развивать новое поселение – расчистка местности, нулевые циклы, коммуникации, а это годы и годы (и масса уродливых сооружений).

Блаженны строящие на пустом месте. На Сарматской равнине, выглаженной катком двух мировых и изрытой языковыми взрывами, Иоганнес Бобровский использует для своих построек только то, что дает сама равнина. По сравнению с зодчеством того же Целана они выглядят скромно.

Научи говорить, трава,

научи мертвым быть и слушать,

долго, и говорить, камень,

выучи оставаться, вода, обо

мне, и ты, ветер, да, не спрашивая.

Равнина была для него всем – судьбой, словарем, ландшафтом, идеей-фикс. Редкий случай почти полного отождествления двух пейзажей – жизни и языка. Поэтому факторы эрозии – будь то война или пламенеющий модерн – проявляются одновременно в обоих. Страна теней: И. Бобровский и П. Целан синхронно, но в разных позициях месили ее глину, и можно видеть, как, пока Бобровский все еще скитался по ее «расквашенным дорогам», строя некие подобия скитов и келий, где то ли прятался, то ли оставался один на один с собственной виной, Целан уже раскидывал на ней шатер, в котором переживал и изживал вину мира.

Принято считать, что Целан творил с нуля на голой земле – из вулканической лавы, каменного угля и доисторических хвощей. В сюжетной, бытовой проекции оно, может, и верно, однако в языке Целан брал все, чем богаты долины Хеврона: молоко и мед, лавр и кедр, золото и мягкие ткани. Он моментально огораживает и метит свою территорию. Как заметил Янис Добкевич, названия стихов Целана, выписанные в хронологическом порядке, образуют стихотворение, этакое мета-место:

…Halbe Nacht/ Dein Haar überm Meer/ Espenbaum, dein Laub blickt weiß ins Dunkel/ Aschenkraut/ Das Geheimnis der Farne/ Der Sand aus den Urnen/ Die Letzte Fahne/ Das Gastmahl/ Dunkles Aug im September/ [..]/ Die Jahre von dir zu mir/ Lob der Ferne/ Das Ganze Leben/ Spät und Tief/ Corona…

Целан столь плотно работает с обживаемыми им окрестностями, что невольно деформирует локальный пейзаж; возникает языковая усталость – и уже нелишним кажется вопрос: Как писать после Целана?

O Lehm und Leben, о глина и жизнь, – переводит Целан сакраментальное мандельштамовское «О, глиняная жизнь!», даже не подозревая: второе словосочетание можно было вполне услышать в тряском вагонном тамбуре, первое – в случае российских реалий – разве что в психиатрической клинике (ну или в мастерской Веры Мухиной). Глина Целана – это не глина Мандельштама и уж тем более не глина Бобровского. И, конечно же, не знаменитая глина Бродского.

Балкон

Судя по многим фактам, включая историю Вавилона, язык изначально служил инструментом коммуникации (если такой уверенности нет, можно спокойно переходить к следующему помещению). Язык дан нам для диалога, не для монолога. Монолог, рефлексия, процессы сознания – все это должно было бы осуществляться при помощи других средств: цвета, звука, образа и даже чего-то более высокого и непосредственного. Но оказалось, что мыслить словами – проще и удобней.

Слова вытесняли из сферы сознания остальные инструменты – в подсознание или куда там. Вытесняемые, они пытались занять свое место в диалогах, лишая их коммуникативной прагматики. Сам язык становился все более субъективным, терял общую понятийную базу (безусловный словарь), окрашивался во всё более теплые или холодные тона. Он не только перенимал функции других знаковых и сигнальных систем, но и превращался в диспетчера этики/эстетики.

Нами, можно сказать, выпестован монстр, написан самодовлеющий пейзаж, который сошел с холста и зажил своей жизнью, постепенно растворяя нас в себе – вместе с холстом, подрамником и кистями. Коммуникация затруднена (вернее, упрощена – как в красивых фильмах Антониони, когда герои занимаются сексом, если им больше нечего сказать друг другу). Сами языки не дают нам возможности договориться, они уже содержат в себе взаимооталкивание и взаимоотрицание, через которые мы не в силах переступить. Интертекст, в котором мы живем, исключает интерсознание – он ограничивается называнием мест, затрудняя проникновение в них. Зато диалог, хоть и напоминает все чаще два спаренных монолога, делается настолько эмоциональным, что возникает возможность установить контакт с «удаленным собеседником», например, с книгой.

В высказывание приходит герой. Дитя языковой условности, литература, утверждает разницу между сообщением и посылом (информацией и смыслом), кормясь за счет нее, как продавец за счет маржи. Мы говорим о языке книги как о чем-то безусловном, то есть, диалогичном, и такой язык действительно появляется в общении героя с автором, в то время как обращение автора к читателю остается по сути монологом, а безусловность достигается за счет включения в высказывание всех кодов для его дешифрации. Теперь не язык служит – а ему. Язык превращается в (бесконечную) пытку; пытает, не освобождая.

О служении языку говорят, как правило, те поэты, что не вполне чувствуют свою сопряженность со временем. Бродский, У. Берзиньш, У. Х. Оден… К Берзиньшу, правда, с течением лет приходит-таки понимание того, что в служении языку и поклонении тельцу есть нечто противоестественное. И он декларирует смену сюзерена:

Вот, вновь скажу – твой Раб тобой помазан, чтоб в гуще, что Тобой сотворена, я нес Тебя народам! Я слушаю, Господь – я тут, я здесь, я пред Тобой!

Эй, так ведите ж их ко мне опять, я шелковые шеи глажу, и бедра резвые! О, жаркий пот! А после – пусть свершится, чему пора – как мог, так и служил тебе, Господь! (2012).

Спальня

Этот год оказался знаменательным во всех смыслах для двух самых известных латышских поэтов современности: Ояра Вациетиса (1933–1983) и Иманта Зиедониса (1933–2013). Конституции их несхожи, а масштабы кажутся мне несопоставимыми – причем судьба их текстов отражает различие масштабов с точностью до наоборот. Зиедонис тонким, но равномерным культурным слоем осел на коллективном бессознательном латышей, Вациетис последовательно отторгается и выдавливается из контекста.

Видимо, диалогичный Вациетис в период всеобщей мутации от диалога к монологу излучает некоторую опасность; как известно, в моменты опасности народное сознание легко консолидируется – в первую очередь в вопросах отторжения. Похоже, что на техническом уровне это еще и своеобразная месть языковых надстроек: за то, что Вациетис в определенном смысле подавлял своих современников, первым решая те задачи, которые остальные только ставили перед собой.

Запрограммированный на физиологическое – то есть, геофизическое – выживание, латышский язык немного устал. Если рассматривать язык как пейзаж, то очищение языка – это не совсем субботник по очистке леса. Язык очищается и возобновляется лишь вместе с сознаниями сопорождающих его людей, а те порядком изношены и не спешат восстанавливаться. На сегодняшний слух/вкус Вациетис чересчур открыт, его поэтическая точность обернулась излишней прямотой, а безошибочный ритм неподобающе естественен. «Подобная история была в Вавилоне», – спел бы Борис Гребенщиков.

Когда в 1952 году на собрании знаменитой «Группы 47» (самоназвание участников писательских встреч 1947–67 под руководством Х. В. Рихтера) в городке Ниндорф Пауль Целан читал «Фугу смерти» и «Песнь в пустыне», его, согласно ряду свидетельств, грубо высмеяли, а манеру чтения сравнили с пением раввина в синагоге, а заодно с речью Йозефа Геббельса.

Понятно, что долгое время это трактовалось исключительно как отвлеченная монструозность (gedankliche Monstrosität), но сегодня мы можем позволить себе вычленить вещественную компоненту события. Мало того, что стихи Целана казались пришедшими из другого ландшафта, из страны снов в край сплошной вырубки (Kahlschlag). Патетическая риторика жертвы легко может быть соотнесена с риторикой палача – особенно, если слушатели в глубине души мнят себя виновными: ведь почти все они были солдатами. «Его голос звучал для меня избыточно ярко», – записал в дневнике Рихтер.

К тому же это было первое чтение Целана в Германии. Присутствующим был впервые предложен своеобразный трип в экзотические русско-французско-румынско-еврейские места, расположенные не где-нибудь, а в немецкоязычной глубинке. Процесс эстетической оценки места в родном и неродном пейзаже носит черты антропоцентризма. Что прощаем мы чужому городу такого, чего не прощаем своему – и наоборот? Что извиняем в близких людях, не терпя в далеких? В первую очередь от близкого города/человека ждем серьезного отношения к себе – и на фоне этого внимания терпим самые дикие выходки. Родному тексту не прощаем слюней, фамильярности, неискренности, ложных умствований (оттого Ахматова до сих пор королева в изгнании).

В 1996 году Херта Мюллер, сама будучи родом из румынского Баната, объясняла: в Ниндорфе Целана осудили «немецкие невежды, из коих многие все еще пользовались языком ландскнехтов. Ужасно, что они совсем ничего не помыслили о жизни смотревшего им в глаза автора. Далее, они никогда не слыхали о вековой еврейской, русской, румынской традиции поэтического чтения на основе ритмичного распева, пронизывающего все тело». Но речь-то шла о немецком пейзаже!

Туриста, который в путешествии по родной стране забрался в какой-нибудь дикий анклав, раздражает отсутствие кафе и туалетов, торговля безвкусными сувенирами и насекомые в гостинице – то, что в чужом краю первозданной природы может скорее умилять. Полвека назад немецкое стихотворение, в румынском переводе названное «Танго смерти», не могло быть воспринято иначе, как издевательство. Со временем территория, занятая Целаном, практически получила суверенитет, и каждый проникающий в глубь нее заранее знал/чувствовал, что его там ожидает.

…История имела продолжение в воссоединенной Германии: стена прошла не только по пескам Бранденбурга, но и по отношению немцев к слову. Слово как дополнительная степень свободы или, напротив, несвободы; добавленная или отнятая размерность – упоительное слово с Востока, слово-фетиш, слово-самоцель против тихого проговаривания, небрежного броска, незаметного паса трезвого, прагматичного слова с Запада.

Кабинет

На путях обретения популярности теми или иными текстами нет ничего особенного по сравнению с тем, как обретают посетителей те или иные рестораны, клубы, театры и многое другое в больших городах, естественным – то есть, хаотическим – образом застроенных. Слава вообще трудно приходит к поэтам.

Конечно, способ подачи и самоотдачи, но – я уверен – мироздание тщательно модерирует процесс ее прихода. Среди широко прославленных: О. Мандельштам, П. Целан. Среди нобелевских лауреатов: И. Бродский, Ч. Милош; недавно присоединился Т. Транстремер. Галерея имен представляет целый спектр реакций на одновременную принадлежность творца двум мирам – «видимому-ощущаемому» и «параллельному-перпендикулярному» (подземному, запредельному).

Близость полярного мира, страх перед бушующим в нем пламенем по-разному действовали на поэтов. Мандельштам входит (спускается?) в тот, другой мир и после этого еще какое-то время функционирует. Милош, осязая его, как лозоходец чувствует воду, развешивает повсюду таблички «Осторожно, вход (выход!) воспрещен». Тумас Транстремер не только не ужасается, приняв сигнал извне, но верит в потустороннее присутствие, как в средство восстановления и удержания баланса. Он ожидает перегруппировки живых и мертвых. «Leur parole défaite/ Étant le port de la déchirure des feuilles, où la nuit vient, – Ив Бонфуа. – Зияние их слов/ это гавань в разорванных листьях, куда вошла ночь».

Вациетис – насколько мог себе позволить народный поэт советской социалистической республики – был ближе всего к позиции Транстремера (и неспроста первой страной, куда тот приехал после получения премии, стала Латвия). Очень субъективное понятие – поэт, сопряженный со временем. Сопряженность – это не только и не столько партнерство, симбиоз, любовь или борьба. Это как лошадь и телега, автомобиль и дорога, Аркадий и Борис Стругацкие. Дорога обретает назначение, когда по ней едут машины; время обретает свой гуманитарный смысл лишь при с сопряжении человеческим существом.

Для сопряжения необходимо некоторое формальное подобие – к примеру, нельзя сопрячь двигатель с лотосом. Но можно мост или берега – с потоком. Сопряженный со временем художник принимает участие в процессах мироздания (берега и мост участвуют в течении воды, а кристалл, фонтан или зеркало – всего-навсего отражают; они части, не участники). Мироздание говорит устами (посредством) сопряженного со временем художника. Возможно, Михаил Кузмин звучал тоньше, парадоксальней Осипа Мандельштама, но тогда мироздание говорило Мандельштамом и хотело, чтобы его слушали.

Основной вывод из чтения стихов Вациетиса: мироздание не сошло с ума. Ясное дело, такого художника оно будет слегка стыдиться, призывая на службу от случая к случаю. Тем более, Вациетис нарушает принцип соответствия. Механика Эйнштейна при малых скоростях становится механикой Ньютона, а Вациетис, возвращаясь на землю из космоса, отказывается редуцировать высшую правду, приспосабливая ее к земной тяжести: «Но глаза видят,/ мысли бегут,/ планета вращается,/ и нашей походке/ пока еще присуща легкость косули».

Библиотека

Причину, по которой Ньютон задумывался о всемирном тяготении, думаю, несложно угадать. Его, вероятно, угнетало то, что люди (разумные, уважаемые) безропотно принимали тот факт, что земля притягивает к себе яблоко, не задумываясь, а чем же это земля так хороша, что именно она притягивает? Почему не притягивают Луна, Солнце, Вестминстерский собор, ньютонова голова (в конце концов, именно она притянула к себе решающее яблоко)?

Хотя Ньютон и сказал, что «видел далеко, ибо стоял на плечах гигантов», его деятельность сложно рассматривать в контексте деятельности других ученых той эпохи. Точно так же и Вациетиса не стоит пытаться втиснуть в поэтический контекст тех лет. Двадцать лет назад я не случайно назвал его «понимателем»: он пробовал понять и взвесить на внутренних весах то, что коллеги по цеху (Зиедонис, Чаклайс, Петерс) оценивали интуитивно: свободу и коммунизм, веру и предательство, Латвию и мир, отливы и приливы… Пускай Вациетиса и подпитывали их душевные порывы и профессиональные достижения, занимался-то он вопросами, которые они для себя решили раз и навсегда.

Вместо того, чтобы – подобно И. Зиедонису – «войти в себя», он уходит: «Продолжение рода/ предполагает уход/ даже от себя самого». Во всей латышской поэзии второй половины XX века никто не жаждал понять с такой силой, как Вациетис. Проекция, в какой он видел мир, была абсолютно открыта – все непонятно, все сметано на живую нитку, и каждое стихотворение становилось актом понимания и утверждения понятого.

Покажи мне сторону,

где закат живет.

Наглухо заделаю ее –

мне бы не хотелось,

чтобы солнце село.

Мне кажется, было бы интересно сравнить Вациетиса с Бродским. Не в смысле кто кого – это безнадежно, они порождения различных стихий, а в смысле – как становятся поэтами, востребованными в такой мере, как Вациетис и Бродский. Хотя, наверное, Вациетис – на время – был по-своему даже более востребован. В Латвии его чтил каждый, кто умел читать.

Бродского в России – даже на пике интереса к нему – едва ли.

Но неважно.

Осознанная лексическая и интонационная нечистота стихов Бродского («…грустная строчка. И – чистая строчка. Бродскому такую нипочем не написать. А Горшков – может. Или Коля Рубцов», – пишет Константин К. Кузьминский в «Антологии новейшей русской поэзии у Голубой лагуны») – так вот, нечистота наиболее значительных стихов Бродского искушает читателя, предлагая понять, откуда вдруг при этой нечистоте возникает подобная значительность.

Ну и обнаруживаешь, что логика тут обратная: сама значительность поэтики Бродского – уже на уровне замысла – такого рода, что предполагает и даже поощряет невыстроенность и небрежность в деталях. Она линейна: строчки и строфы можно переставлять блоками, менять местами. Течение стиха последовательно, оно практически лишено параллелизмов. Бродский весь сознательно плоский – приземленный – и это, пожалуй, комплимент в его собственном духе: «плоская (пылящаяся) вещь» синонимична грандиозности (империи, континента).

Тексты Бродского предельно точны по посылу. Они почти всегда безусловны. После смерти Сталина Бродский первым и, пожалуй, последним среди всеобщей текстуальной бесприютности задумался о том, что надо бы в выгоревшем пейзаже русского языка обозначить достаточно большое место, где будет если не хорошо, то хотя бы по-другому, не так, как раньше. Избежать русско-русской войны между официальным и неподцензурным и дать поэзию определенного уровня если не всем, то многим.

Еще раз: блочность, линейность, ошеломляющая действенность, поточность («длинные стихи» Бродского), как бы еретическая новизна (а на самом деле довольно грубое совлечение с поэзии жреческих одеяний) – все это неожиданным образом наводит на мысль о хрущевских пятиэтажках. И, опять-таки, это комплимент. Пятиэтажки давали взрослым личное пространство, возвращали – пускай частично – чувство собственного достоинства. Детям они предлагали простые прямоугольные дворы, в которых можно было играть в футбол и хоккей, а кое-где и в пинг-понг. Так уж вышло, что петроградский юноша, бунтарь, эстет, вкусно куривший с друзьями белые сигареты, оказался архитектором энергичной застройки.

…А Вациетису был дан другой путь – он играл музыку, понятную всем, от шофера до академика. Музыку, родившуюся от безысходности и надежды; у тех же родителей, что и хрущобы, легкие спичечные коробки, понемногу кочующие к летейским берегам. Джаз же, – сказал бы Хемингуэй, – это moveable feast. «Праздник, который всегда с тобой!»

Кухня

Многие тексты, уже умершие, а то никогда и не жившие полноценной жизнью в родной культуре, живут и, возможно, будут продолжать свое существование в других культурах. Прекрасно чувствуют себя в эмиграции Анна Ахматова и доктор Живаго. Значительно лучше, чем на родине, прижились на русской почве три мушкетера и легенда о Тиле Уленшпигеле.

Если текст – это место в пейзаже, то процесс его перевода можно уподобить переносу объекта из пейзажа в пейзаж. Вот здесь уже можно воспользоваться аналогиями и сравнениями. Можно поговорить о Диснейленде в Париже, о разбиваемых на континенте английских парках или зодчестве Бартоломео Франческо Растрелли.

Место из одного пейзажа может быть сконструировано в другом пейзаже множеством способов. Особенности национального ландшафта могут так пропитать место, что результат переноса воссоздаст все реплики этих особенностей. Прямой и переносный смыслы, ментальность, просодия, лексика, игра слов – все переводимо. Не вредят даже отличия местных ресурсов (стройматериалов): клей вместо цемента, круглые кирпичи вместо квадратных. Эйфелева башня может быть свободно повторена в пустыне; окружающая (языковая) среда лишь подчеркнет ее неповторимый силуэт.

С настоящими сложностями сталкиваешься на третьем уровне, в зоне сил не всегда понятной природы. Следы верхнего и нижнего миров, магнитные поля, подземные жилы, шаманские круги, курганы, особый свет, особый состав воздуха, особый ветер (как в случае с Пушкиным, когда он и есть тот ветер, пронизывающий насквозь целый пейзаж). При переносе дома, одно крыло которого располагалось над подземной жилой, эффект, вызываемый ею, будет наверняка утрачен – угадать сходу такую жилу невозможно.

И отлично! Эффект подземных жил, как правило, негативен – в поставленной над жилой кровати плохо спишь, по утрам болит голова. В переводе жила не сохранится; тошнотворная книжка может пройти очищение переводом: «не место» станет местом. Американская забегаловка Макдоналдс в России и Латвии превращается в знаковое заведение. Русский ресторан в Вильнюсе – развесистая клюква, но, тем не менее, место – в отличие от большинства российских русских ресторанов.

Однажды Вальтер Беньямин, формулируя некую о мысль переводе на один язык как на все языки сразу, написал чудовищный абзац (пять предложений), о который десятки переводчиков обломали зубы. Беньямин был человеком гениальных озарений, весьма неловко связывавшим на письме результаты отдельных вспышек. Глубокий смысл в абзаце имеет ровно одно, четвертое предложение: «Ведь каждый перевод конкретного произведения, выполненный с позиций, определяемых состоянием языка в конкретный момент времени, представляет собой в отношении любого конкретного аспекта своего содержания перевод на все прочие языки».

Зато эта мысль – по крайней мере, в отношении определенного аспекта своего содержания – проста и понятна.

Все строительные чертежи делятся на эскизные, технические и рабочие чертежи. Эскизные чертежи составляются при проектировании зданий для решения вопросов в общем виде без уточнения конструкции зданий. Технические чертежи составляются для уточнения конструкций проектируемого здания. Рабочие чертежи составляются для непосредственного выполнения по ним деталей спроектированного здания.

Когда место просто существует в качестве оригинала в изначальном пейзаже, составление эскизных чертежей, а также рабочих видимых деталей не представляет трудностей. Для составления рабочих чертежей конструкцию следует разобрать, попутно производя полевое трассирование, измерение, закрепление, разбивку, нивелирование, съемку… После того, как место воссоздано в другом пейзаже, на руках остаются его технические чертежи и инструкции по сборке – полная, так сказать, документация.

«Итак, перевод пересаживает оригинал в некую языковую сферу, безвыходную (ирония!) по крайней мере в том смысле, что из нее он уже никаким переложением не может быть перемещен…»

Это пятое предложение; первое банально, второе и третье – ошибочны.

Душ

Главное, не забыть при пересадке, какая именно деталь пересаживается в каждый конкретный момент. Когда достойный переводчик говорит, что работает «по слуху», он, очевидно, имеет в виду не только слух в широком смысле, но и внутреннее зрение, позволяющее, подобно морскому хронометру, определять положение любой шестеренки в конструкции, роли любой ее части в целом здании (месте) текста.

Особенному риску хирургия перевода подвергает текст при наличии в нем неологизмов. Помнится, в студенческих переводах Цветаевой на латышский язык предметом особой гордости начинающих переводчиков были механически, по формальным семантическим признакам составленные неологизмы, «болтающиеся» в каркасе перевода, как окна на сорванных петлях. Знаменитое Huhediblu Пауля Целана, воскрешающее в памяти голубиное Rucke di guh! Blut ist im Schuh из «Золушки» братьев Гримм, в переводе Анны Глазовой превратилось в «Татетуте» – чистая Ахматова, чьи стихи, как известно, Целан на дух не переносил (да и трудно вообразить что-либо более далекое от целановского кукареку, чем это старушечье татетуте).

Кладовка

Двуязычное издание «Поэмы о хлебе» Иманта Зиедониса, переводческий подвиг Людмилы Азаровой-Вациете, вышло три года спустя после смерти ее мужа О. Вациетиса. Viddivvārpā / Колос-двойчатка. Мало кто из русских переводчиков, столкнувшись с текстами, где основополагающие мифы смешены практически в равных долях – «Die Blechtrommel» («Жестяной барабан») кашубского немца Гюнтера Грасса или «Quo Vadis» («Камо грядеши») влюбленного в античность католика Хенрика Сенкевича – сумел столь верно передать сплетение дыханий, слышимых одно сквозь другое (здесь: смесь язычества и лютеранства в рамках православной, в принципе-то, просодии).

Людмиле Азаровой явно помогло осознание (хотя бы подспудное) границ той области в пейзаже латышского языка, в которой располагается поэма Зиедониса. Впрочем, автор сам дает ключ для декодирования текста, и ключ этот – дайны-эпиграфы к главкам поэмы. Веками слагавшиеся дайны, не связанные единым сюжетом песни из одного или нескольких узкий четверостиший, общим числом 200 с лишним тысяч, описывают жизнь латыша от зачатия до смерти. На сегодняшний день это абстрактные идеальные тексты (их изредка поют, по поводу и без повода цитируют, часто в рекламе алкоголя). Зиедонис привычно дидактичен, однако в декларативную орнаментальность, в песенный строй (строй дайн), врывается волна иронии.

Таким образом моделируется пейзаж, также идеальный: песня из ниоткуда, сосны не на порубку, дорога не для ног и колес. И всюду в окрестностях поэмы присутствуют дайны. Они связывают между собой места и целые местности языка, возникая в связи со всеми значительными явлениями в языковом пейзаже. Получается, что дайны – это система навигации, в силу чего возникает определенная амбивалентность текста: дидактика, опирающаяся на идеальные указатели.

Сквозной образ Юмиса, божка плодородия, покровителя двойных желтков в яйце, двойных ядер в орехе – двуликого, двойственного, сумеречного – выполнен серой краской. Серый цвет – цвет амбивалентного равновесия: серебро, ртуть (живое серебро), плесень. Он крадется через весь текст, обозначая нейтральную зону, полосу инфильтрации, она же – полоса отчуждения (пашни от целины), – предсказывая разрыв связи с землей, уже почти состоявшийся в современной Латвии.

Имитируя эту систему амбивалентных идеальных указателей, Азарова как будто расставляет на своем полотне православные церкви, по большей части недействующие – восьмидесятые! – создавая белые пятна (стены церквей и монастырей) в пестром пейзаже русского языка. «Там, – как мы знаем от Мандельштама, – щавель, там вымя птичье,/ Хвой павлинья кутерьма,/ Ротозейство и величье/ И скорлупчатая тьма». Вместо канонического поднятия градуса при переводе Азарова его опускает. И нарочитое замораживание оригинала приводит к спокойной прохладной точности.

Оригинал

Буквальный перевод

Правильный перевод

Maize ir kā pasaule –

apakšā zemes garoza,

pāri – debesu garoza,

pa vidu – mīkstums – dzīve.

Kad dzīve nepareizi iejaukta,

tā saplok

un garoza atliec.

Atlec debesu garoza.

Starp tevi un debesīm

paliek tukšums.

Un tu paliec bez debesīm.

Хлеб – он как мир:

под ним кора земная,

над – корка небесная,

в середке – мякиш – жизнь.

Неправильно жизнь замешаешь,

она оседает

и корка отстает.

Отстает корка неба.

Меж тобою и небом

остается пробел.

И ты остаешься без неба.

Хлеб сотворен, как мир –

снизу земная кора,

сверху небесная корка,

в середине мякиш – жизнь.

Жизнь, неумехой замешанная,

глядишь, и осела,

отстала корка.

Отстала небесная корка.

Между тобой и небом

пусто.

И ты остаешься без неба.

Дополнительные паузы в пейзаже, состоящем из одних интонаций – это освещение, атмосфера, осадки; краткие и длительные движения пейзажа. Русские интонации – суть обстоятельства (места и действия). У языка мощная переменная составляющая. Он ведь принадлежит народу неупорядоченному и анархическому, абсолютно «без царя в голове», и чем дальше, тем хуже. А вот поди ж ты – остается при этом точным инструментом литературного созидания. Что означает, по видимому, следующее: лабильная составляющая языка, складывающаяся из быстроменяющихся уличных интонаций, профессионального сленга, лексики сетевого общения, ведущегося, сказал бы Осип Мандельштам, «на языке трамвайных перебранок,/ В котором нет ни смысла, ни аза: ‘такой-сякой’», играет в современном русском едва ли не определяющую роль.

Наилучшая модель пейзажа русского – Зона из «Пикника на обочине» А. и Б. Стругацких, а читатель/переводчик русского текста – это сталкер, идущий в нее за «хабаром».

Туалет

Пока рассада оригинальных текстов томится в парниках, русская, да и латышская литературы обрекаемы своими языками на самоизоляцию.

«Ты ушла рано утром чуть позже шести», – на латышском это просто констатация факта раннего ухода, а по-русски трагедия. Слишком часто идол русского слова был осыпаем обильными жертвоприношениями; вместо божества мы вскормили демона. И вот уже рок-певец Чиж заменяет людям моего круга и образа жизни Тумаса Транстремера, потому что виртуозно владеет русским языком, в котором явно присутствует ад.

Могучий ветер Пушкина и бури Шекспира проносятся над русским и английским ландшафтами, но пушкинских порывов никто, кроме априорно русскоязычных, не замечает. Пейзаж русского языка в целом пугает того, кто хочет посетить его избранные места. И, очень может быть, слависты-русофилы ходят по нему, как по Шервудскому лесу.

Остается ждать иных времен, питая надежды и вынашивая (высиживая) мысли в дальнем и темном углу языковых владений. Место уединения, садовый домик… неплохо. Так Микеланджело Антониони в своих очень красивых фильмах превращает в места самые заурядные части ландшафта, помещая в них маленькие фигурки людей почти в статике – то есть, синхронизованные с этими фрагментами местности и, значит, подтверждающие их статус места.

Сергей Морейно

ТЕКСТ КАК МЕСТО

Bo czyż pod stołem, który nas dzieli,

nie trzymamy się wszyscy tajnie za ręce?

Bruno Schulz

Ведь за столом, нас разделившим,

мы все тайно держимся за руки, правда?

Бруно Шульц

Калитка

Откроем калитку. Я хочу пригласить вас в это – здесь возможно слово «странное», хотя и не обязательно – место. Мне кажется, эпитет «странное» люди добавляют отчасти потому, что имеют основания для опасений: место, в которое они зовут, может вовсе не показаться местом их гостям. Будь как будет; но, раз уж «место» вынесено в заглавие, условимся о его значении.

«Я живал в таких городах и домах этих городов, о которых можно открыто сказать – они не были местами», – это эстонский писатель и дипломат Яак Йорит. Зачем я сообщаю, что он дипломат? Лишь затем, чтобы подчеркнуть – он кое-что повидал и знает, о чем говорит. Впрочем, научиться отличать место от не места можно, не покидая собственной комнаты. Когда какая-то вещь (скажем, стул) стоит не на месте, это сразу бросается в глаза. Причин как минимум две – либо нарушена его связь с другими предметами (он стоит у двери, а не у стола и не у кровати), либо там, где он стоит, вообще нет смысла что-нибудь ставить. Если же сказать, что часть комнаты, в которой расположен стул, не является местом, обе причины сольются в одну. Ведь место бывает местом не только само по себе, зачастую его делает таковым окружение.

Местом может быть сама комната, дом, улица, город (а может, как уже было сказано, и не быть). Идя по лесу, случается выбрать место для привала: пригорок, поляну, ствол поваленного дерева. К местам ведут натоптанные тропинки – желая поесть или просто передохнуть, другие люди стремились именно в эти места, выделяя их среди прочих стволов и опушек. Интересно, что присутствие внутренней гармонии а-ля «мишки» Шишкина в них не обязательно. Ища ночлег, мы предпочтем менее «правильную» точку пейзажа более правильной, если к первой точке ведет более «правильная» дорога или тропа.

Вот не определение, но как бы словарная статья, суть квазитезисы, понимаемые интуитивно, с учетом определенного допуска, наличие которого как раз позволяет договариваться о минимальном общем лексиконе.

Место – это непременно часть чего-то большего, интуитивно ощущаемого как пространство.

Место имеет более или менее явно очерченные границы.

Место обладает рядом структурных особенностей, как внутренне присущих ему, так и связанных с человеческим восприятием содержащего его пространства, которые отличают место от других частей этого пространства, местами не являющихся.

Свойство быть местом связано с положением данного места относительно других мест пространства, а также его отношений с ними.

Дорожка

Дорожка ведет в сад. Сад, как известно, метафора – рая, потерянного и обретенного, лабиринта, романа. В романе Х. Кортасара «Игра в классики» один из членов Клуба Змеи, Грегоровиус, говорит Маге, подруге главного героя, что «Париж – это огромная метафора». Мое предложение, которое я хотел бы озвучить до того, как войти в дом, – рассматривать язык как пейзаж, – метафорой не является. Оно также не является ни сравнением, ни аналогией. Я назвал бы его родоуподоблением; и пусть мой лингвистический эквилибр никого не смущает – просто общность языка и пейзажа основана не на подобии сходства, а на подобии родства.

Мы живем в языке, мы разрушаем и создаем его, мы свободны от языка лишь тогда, когда освобождаемся от мыслей, то есть, медитируем: это похоже на сон, в течение которого мы выпадаем из пейзажа (попадая, правда, в иной – хотя и не вполне – пейзаж). Язык проникает всюду, наполняя нас; подобно пейзажу, каждый конкретный язык подразумевает другие и так же имеет пограничные области с ними.

Можно попробовать на вкус иные слова или сочетания слов – и разочароваться.

В заявленном уподоблении не получается заменить пейзаж на среду обитания, – кажется, она первой приходит на ум, – поскольку наша реакция на поведение остальных видов в языке гораздо более опосредована, нежели в природе. Грубо говоря, если планктон резко исчезнет, киты либо вымрут, либо мигрируют, в языке же для вытеснения из него особи или вида не достаточно уничтожения всех прочих его носителей.

Кстати, вот иллюстрация к вечной загадке: что значит быть носителем языка? Как первоклассный славист порою ляпнет нечто, выдающее его с головой и чего никогда не скажет даже полуграмотная бабка на рынке, так мальчик-чукча, лишенный карт, компаса и знания латинских названий флоры и фауны, в силу генетической предрасположенности не сделает ложного шага в тундре (а маленький шерп в – Гималаях), – в отличие от опытного, отлично снаряженного туриста.

Здесь я должен провести жирную черту – «один из тех, иже были с ним». Все, что я говорю или пишу, я делаю как практик языка. Признавая не только правомерность, но и необходимость перпендикулярного, филологического взгляда на язык, я-таки обозначу порог и вывешу над ним баннер: оставь надежду, всяк…

Борис Гаспаров, один из немногих тартусцев (ныне он – «колумбиец»), умевших думать и чувствовать одновременно, предлагал рассматривать язык как просто «среду», в которой мы «лингвистически существуем». Только тот, кто никогда не слышал ночного дыхания языка, подобного сапу лесного зверя меж штакетин тына сознания, может сказать: «Однако эта среда не существует вне нас как объективированная данность; она находится в нас самих, в нашем сознании, нашей памяти, изменяя свои очертания с каждым движением мысли, каждым проявлением нашей личности». Мое уважение к Б. Гаспарову глубоко, и я предположу – мы, наверное, говорим о разных языках.

Рассматривая метафору языка как природного ландшафта, Гаспаров приводит одно довольно странное замечание Барта из его апокалиптического труда и этим ограничивается; прилагательное «природный» косвенно подтверждает, что Гаспаров действительно имеет в виду метафору. Я, может быть, изобретаю велосипед, но ни Гугл, ни Яндекс не выдали точного соответствия на мой запрос «Язык Как Пейзаж».

Крыльцо

А текст – как место в нем.

Веранда

Я б разбивал стихи, как сад, – деревья настаивают на эпиграфе из Бориса Пастернака. «Достигнутого торжества/ Игра и мука –/ Натянутая тетива/ Тугого лука», – здесь Пастернак использует уже точно метафору почти эротического (собственно, почему – почти?) характера. Он ставит свое описание на грань, за которой натянутый автором лук текста встречает читателя и начинается их взаимодействие и взаимопроникновение.

Подобное событие обычно сопряжено с местом. Если отбросить метафоричность, все становится совершенно прозрачным: акт любви необходимо предполагает соответствующее место и даже, надо думать, вдохновляется им. Это может быть ванна, постель, пол, стол, подоконник, автомобиль, цветущий луг, в особых случаях – общественный туалет или лестничная клетка; кажется, только изнасилование не требует определенного места. Да и то – откуда нам знать? Собственно говоря, и время, каким мы его мыслим и чувствуем, нуждается в пространстве, поскольку время обязано что-то менять, иначе какое же оно время? А что ему еще изменять, если не пространство?

Процесс взаимодействия с текстом – путь, который не заканчивается нигде и начинается неизвестно когда: существует предчувствие текста, как и предчувствие любви. Каким должен быть текст? Из тысяч вариантов ответа один – хорошо известный – верен. Текст не должен быть никаким. Его вообще не должно быть.

Счастливые не наблюдают часов оттого, что им некуда спешить. Они уже на месте (в/месте). Читать им тоже не нужно – все книги мира они найдут друг у друга в глазах. Но язык не повернется назвать кисти их ресниц и палитры зрачков текстами. «Всё на свете есть текст», – это плод больного и несчастного воображения. А уж если действительно текст, то набранный белыми письменами по белому полотну…

За моим окном земля уходит вниз – это склон холма, который упирается в лес; за лесом поля, за полями – озеро, за озером – город, за городом – горы. Когда темнеет, вокруг озера довольно быстро возникает россыпь огней – и горит, а потом огоньки начинают понемногу выклевываться тьмой: я пишу это не для того, чтобы выпендриться, а чтобы показать – да, я знаю, какие приблизительные вещи говорю, однако других слов для того, чтобы выразить то, что я чувствую, у меня нет (ближе к утру она гаснет).

Когда время разрушает отношения между людьми и мы принимаемся за горечь воспоминаний, порой кажется, что нам хотелось бы не столько вернуть самого человека, сколько еще раз пережить конкретные, связанные с ним ситуации в конкретных, окрашенных памятью о нем местах. Движимое и недвижимое меняются местами; человек распадется на комнаты с окнами на восток и на запад, цветущие лужайки, бары, мокрые пляжи в тумане. Текст остается местом.

Гостиная

Прошлой зимой поэт Елена Фанайлова писала мне: «…Напряги в школе и дома [..] перемежаю чтением трилогии „Девушка с татуировкой дракона” Ларссона. Мечтаю подсадить на нее всех друзей. В частности понятно, почему рецепт мирового бестселлера не может быть один и почему русские не пишут мировых бестселлеров. И почему идея написать бестселлер по-русски вызывает вопросы».

Я ответил: первым, что пришло в голову – …«думаю, это потому, что герой блокбастера (и даже бестселлера) не должен быть мучим когнитивным диссонансом» (Лена согласилась: по-видимому, из вежливости)… – потом сообразил, что у канонических супергероев, д’Артаньяна или Уленшпигеля, с когнитивной картой тоже не все и не всегда было в порядке. И еще: появился целый ряд героев, мгновенно глянувшихся взрослым и детям – ведьмак Геральт Анджея Сапковского, чернокожий Шеф из мультсериала «Южный парк», Мышь из «Поллитровой мыши». Вот они-то уж точно на всю голову… и это делает их человечными, и мы их любим.

Той же зимой смотрю сериал «Ведьмак» по саге А. Сапковского, сериал явно провальный – а в то же время завораживающий. Смотрю впервые, поскольку сам пан Анджей в отношении этой экранизации употреблял слово «грустно». И вот: сериал низкобюджетный, и все-таки – слезы порой выступают на глазах. Как-то серьезно они всё делали – Геральт с Лютиком, Жебровский с Замаховским. Михал Жебровский так и сказал в одном из интервью о своей работе – rzetelnie (надежно, тщательно, добросовестно, серьезно). Так появилось слово – серьезный. Что, конечно, не ново – и, значит, опять пора пробовать.

Много и убедительно говорилось о значимости текста, правдивости автора, напряжении речи и/или силе артикуляции. Мы же предпримем обходной маневр по минному полю синонимов. Я бы не взялся (сегодня) придумать для слова «серьезный» что-то более исчерпывающе-синонимичное, чем «война». А самым серьезным в ней является ее протяженность, – хотя бы она продолжалась всего семь дней, – наличие отрезка времени, на котором никто не в силах изменить состояние войны на состояние мира.

Даже в лагере человек обладает индивидуальным шансом на переход к состоянию свободы. Он может надеяться на пересмотр приговора, на амнистию, на, в конце концов, обретение локальной свободы путем побега. На войне же никто не может ни личными усилиями, ни в результате какого-либо чуда отменить ее начало или ускорить наступление ее конца. В этом смысле она, так сказать, безусловна. И, пользуясь этим словом, как трамплином, чтобы оппозиция серьезный – несерьезный не путалась под ногами, мы взмываем к «идеальному», словно заповедь, понятию безусловного текста.

Безусловный текст (подчеркну: речь должна идти о тексте, а не об описываемой им ситуации) содержит все ключи к своему толкованию, может быть понят в любую эпоху, представителем любой культуры и – при желании – без знания контекста.

Жизнь дополняет искусство, делая текст безусловным. Когда Олег Золотов (прошло больше пяти лет со дня его смерти, но эпитет «гениальный», периодически прилагаемый к фамилии, не потускнел) в очередной раз написал, что, дескать, все равно, как сдохнуть – падая с виадука или в песке у «твоих сандалий», – я подумал (а, может быть, и донес эту мысль до него – кто ж помнит): пора уже как-то того, ну, либо перестать говорить об этом, либо…

И он выбрал «либо», переписав свои слова наново – отлив в золоте, выбив в камне; но вот странно: Пауль Целан, прыгнув в Сену, ничего не изменил в своих стихах, не прибавил и не убавил, поскольку претендовал на нечто большее, нежели просто голос. Ему хотелось быть хором, вопрошающим богов и оплакивающим героев, а хор потери бойца (хориста), как справедливо заметил М. Светлов, практически не замечает.

«Что ж, умереть пьяным у твоих сандалий – так же достойно/ как набив землею и зубами разверстый рот/ молча лететь с того же виадука».

Детская

В современной трагедии гибнет хор, а не герой, веско заметил Иосиф Бродский, поэтому вернемся к героям.

Центральным признаком войны можно считать узаконенность убийства – то есть, права и даже обязанности прекращать чужое время. Сознание, необходимым условием которого является непрерывность времени, переживает как бы клиническую смерть. Трудно представить, что оно ежесекундно отдает себе отчет в тотальной «прикосновенности» своего времени, функционируя при этом на прежнем, довоенном (и будущем – послевоенном) уровне. Однако в целом это так! Я вынужден предположить, что военное время течет как-то по-другому, представляя собой иную субстанцию (иначе воспринимаемую сознанием), нежели время мирное. При переходе от мира к войне и обратно время, стало быть, совершает скачок, причем не выражаемый какой-то конечной величиной, а бесконечный по сути (в математике такие скачки-разрывы называют сингулярными).

Война – это переход гуманитарного времени через точку сингулярности и перевод человеческого сознания через состояние смерти. Как человек и его сознание живут не только «сами в себе», но отражаясь в других людях, мыслях, глазах, зеркалах, так те или иные временные турбулентности являются отражениями какой-то огромной войны, длящейся где-то по ту сторону, почти вплотную к границам наших времен и сознаний.

Наверное, правы были те древние, которые считали, что всё на свете есть война. Возможно, как раз мир является исключительным состоянием в перманентном течении войны. Быть может, наше сиюминутное земное сознание придумано и создано (само возникло?) для того, чтобы служить индикатором сингулярности, предохранителем, сгорающим всякий раз, как время совершает свой смертельный прыжок. И, может, именно о помощи в прекращении этой бесконечной войны молят нас те, что по ту сторону стекла – хотя нам, в нашем бессилии, и кажется, что это мы взываем к ним из своего зазеркалья…

Тиль Уленшпигель, Д’Артаньян, Мышь убивают и смеются, смеются и убивают. Их сознание не разрушается и не зомбируется от многократных переходов через точки сингулярности, потому что трэш внутри них самих, similia similibus curantur («лечи подобное подобным»). Универсальность закона подобия раскрывается в высказываниях легендарного Лао-цзы:

Дай расшириться тому, что должно быть сжато.

Дай укрепиться тому, что предполагается ослабить.

Дай расцвести тому, чему предстоит быть уничтоженным.

Короче, наши друзья успели опохмелиться еще до того, как начали пить…

А реальный текст, чтобы жить во времени, должен содержать в себе время: нахоженное место, намоленный храм, насиженная баня. Безусловный текст – это место, которое одинаково понятно представителю любой эпохи, любой культуры и любого социального слоя. Такому месту в свою очередь адекватно-синонимичны: бомбоубежище, просто убежище, любое укрытие от дождя и солнца. К примеру, необслуживаемый приют в горах, где отсутствуют официальные правила пользования, зато есть явный и прозрачный неформальный кодекс: мусор должен быть утилизирован и/или унесен с собой; использованное топливо восполняется в большем объеме, чем было израсходовано и так далее.

Здесь не живут – пережидают. Для следующих/очередных посетителей оставляют спички, свечи, соль, по возможности съестное – что угодно, кроме денег; и, – если рассматривать время как эквивалент денег во всех отношениях между людьми, включая любовь, власть, войну и тому подобное, – точно так же в безусловном тексте не происходит передачи времени (но осуществляется синхронизация – малая смерть). Безусловный текст – это точка натурального обмена, горная хижина, где не в ходу деньги. Он вынесен за скобки времени; остров в океане времени.

Как-то уж вышло, что почти все близкие мне книги – о войне. «Игра в классики» – тоже про войну. Ее герой – Орасио; Мага – его война.

Лестница

Теория, в общем-то, кончилась; остальное – приложения.

Издавна волновавший меня вопрос – почему природа отдыхает на детях (в смысле литературы)? правда ли, что развитие идет по синусоиде? периоды расцвета сменяются периодами застоя и даже распада? – получает, кажется, вполне наглядное разрешение.

Интенсивное создание мест в пейзаже ведет к его постепенной трансформации. Если, например, построен целый город, вокруг него должна наблюдаться полоса отчуждения – карьеры, рудники, отвалы, вырубленный лес… следующим поколениям остается либо довольствоваться так называемой точечной застройкой, либо развивать новое поселение – расчистка местности, нулевые циклы, коммуникации, а это годы и годы (и масса уродливых сооружений).

Блаженны строящие на пустом месте. На Сарматской равнине, выглаженной катком двух мировых и изрытой языковыми взрывами, Иоганнес Бобровский использует для своих построек только то, что дает сама равнина. По сравнению с зодчеством того же Целана они выглядят скромно.

Научи говорить, трава,

научи мертвым быть и слушать,

долго, и говорить, камень,

выучи оставаться, вода, обо

мне, и ты, ветер, да, не спрашивая.

Равнина была для него всем – судьбой, словарем, ландшафтом, идеей-фикс. Редкий случай почти полного отождествления двух пейзажей – жизни и языка. Поэтому факторы эрозии – будь то война или пламенеющий модерн – проявляются одновременно в обоих. Страна теней: И. Бобровский и П. Целан синхронно, но в разных позициях месили ее глину, и можно видеть, как, пока Бобровский все еще скитался по ее «расквашенным дорогам», строя некие подобия скитов и келий, где то ли прятался, то ли оставался один на один с собственной виной, Целан уже раскидывал на ней шатер, в котором переживал и изживал вину мира.

Принято считать, что Целан творил с нуля на голой земле – из вулканической лавы, каменного угля и доисторических хвощей. В сюжетной, бытовой проекции оно, может, и верно, однако в языке Целан брал все, чем богаты долины Хеврона: молоко и мед, лавр и кедр, золото и мягкие ткани. Он моментально огораживает и метит свою территорию. Как заметил Янис Добкевич, названия стихов Целана, выписанные в хронологическом порядке, образуют стихотворение, этакое мета-место:

…Halbe Nacht/ Dein Haar überm Meer/ Espenbaum, dein Laub blickt weiß ins Dunkel/ Aschenkraut/ Das Geheimnis der Farne/ Der Sand aus den Urnen/ Die Letzte Fahne/ Das Gastmahl/ Dunkles Aug im September/ [..]/ Die Jahre von dir zu mir/ Lob der Ferne/ Das Ganze Leben/ Spät und Tief/ Corona…

Целан столь плотно работает с обживаемыми им окрестностями, что невольно деформирует локальный пейзаж; возникает языковая усталость – и уже нелишним кажется вопрос: Как писать после Целана?

O Lehm und Leben, о глина и жизнь, – переводит Целан сакраментальное мандельштамовское «О, глиняная жизнь!», даже не подозревая: второе словосочетание можно было вполне услышать в тряском вагонном тамбуре, первое – в случае российских реалий – разве что в психиатрической клинике (ну или в мастерской Веры Мухиной). Глина Целана – это не глина Мандельштама и уж тем более не глина Бобровского. И, конечно же, не знаменитая глина Бродского.

Балкон

Судя по многим фактам, включая историю Вавилона, язык изначально служил инструментом коммуникации (если такой уверенности нет, можно спокойно переходить к следующему помещению). Язык дан нам для диалога, не для монолога. Монолог, рефлексия, процессы сознания – все это должно было бы осуществляться при помощи других средств: цвета, звука, образа и даже чего-то более высокого и непосредственного. Но оказалось, что мыслить словами – проще и удобней.

Слова вытесняли из сферы сознания остальные инструменты – в подсознание или куда там. Вытесняемые, они пытались занять свое место в диалогах, лишая их коммуникативной прагматики. Сам язык становился все более субъективным, терял общую понятийную базу (безусловный словарь), окрашивался во всё более теплые или холодные тона. Он не только перенимал функции других знаковых и сигнальных систем, но и превращался в диспетчера этики/эстетики.

Нами, можно сказать, выпестован монстр, написан самодовлеющий пейзаж, который сошел с холста и зажил своей жизнью, постепенно растворяя нас в себе – вместе с холстом, подрамником и кистями. Коммуникация затруднена (вернее, упрощена – как в красивых фильмах Антониони, когда герои занимаются сексом, если им больше нечего сказать друг другу). Сами языки не дают нам возможности договориться, они уже содержат в себе взаимооталкивание и взаимоотрицание, через которые мы не в силах переступить. Интертекст, в котором мы живем, исключает интерсознание – он ограничивается называнием мест, затрудняя проникновение в них. Зато диалог, хоть и напоминает все чаще два спаренных монолога, делается настолько эмоциональным, что возникает возможность установить контакт с «удаленным собеседником», например, с книгой.

В высказывание приходит герой. Дитя языковой условности, литература, утверждает разницу между сообщением и посылом (информацией и смыслом), кормясь за счет нее, как продавец за счет маржи. Мы говорим о языке книги как о чем-то безусловном, то есть, диалогичном, и такой язык действительно появляется в общении героя с автором, в то время как обращение автора к читателю остается по сути монологом, а безусловность достигается за счет включения в высказывание всех кодов для его дешифрации. Теперь не язык служит – а ему. Язык превращается в (бесконечную) пытку; пытает, не освобождая.

О служении языку говорят, как правило, те поэты, что не вполне чувствуют свою сопряженность со временем. Бродский, У. Берзиньш, У. Х. Оден… К Берзиньшу, правда, с течением лет приходит-таки понимание того, что в служении языку и поклонении тельцу есть нечто противоестественное. И он декларирует смену сюзерена:

Вот, вновь скажу – твой Раб тобой помазан, чтоб в гуще, что Тобой сотворена, я нес Тебя народам! Я слушаю, Господь – я тут, я здесь, я пред Тобой!

Эй, так ведите ж их ко мне опять, я шелковые шеи глажу, и бедра резвые! О, жаркий пот! А после – пусть свершится, чему пора – как мог, так и служил тебе, Господь! (2012).

Спальня

Этот год оказался знаменательным во всех смыслах для двух самых известных латышских поэтов современности: Ояра Вациетиса (1933–1983) и Иманта Зиедониса (1933–2013). Конституции их несхожи, а масштабы кажутся мне несопоставимыми – причем судьба их текстов отражает различие масштабов с точностью до наоборот. Зиедонис тонким, но равномерным культурным слоем осел на коллективном бессознательном латышей, Вациетис последовательно отторгается и выдавливается из контекста.

Видимо, диалогичный Вациетис в период всеобщей мутации от диалога к монологу излучает некоторую опасность; как известно, в моменты опасности народное сознание легко консолидируется – в первую очередь в вопросах отторжения. Похоже, что на техническом уровне это еще и своеобразная месть языковых надстроек: за то, что Вациетис в определенном смысле подавлял своих современников, первым решая те задачи, которые остальные только ставили перед собой.

Запрограммированный на физиологическое – то есть, геофизическое – выживание, латышский язык немного устал. Если рассматривать язык как пейзаж, то очищение языка – это не совсем субботник по очистке леса. Язык очищается и возобновляется лишь вместе с сознаниями сопорождающих его людей, а те порядком изношены и не спешат восстанавливаться. На сегодняшний слух/вкус Вациетис чересчур открыт, его поэтическая точность обернулась излишней прямотой, а безошибочный ритм неподобающе естественен. «Подобная история была в Вавилоне», – спел бы Борис Гребенщиков.

Когда в 1952 году на собрании знаменитой «Группы 47» (самоназвание участников писательских встреч 1947–67 под руководством Х. В. Рихтера) в городке Ниндорф Пауль Целан читал «Фугу смерти» и «Песнь в пустыне», его, согласно ряду свидетельств, грубо высмеяли, а манеру чтения сравнили с пением раввина в синагоге, а заодно с речью Йозефа Геббельса.

Понятно, что долгое время это трактовалось исключительно как отвлеченная монструозность (gedankliche Monstrosität), но сегодня мы можем позволить себе вычленить вещественную компоненту события. Мало того, что стихи Целана казались пришедшими из другого ландшафта, из страны снов в край сплошной вырубки (Kahlschlag). Патетическая риторика жертвы легко может быть соотнесена с риторикой палача – особенно, если слушатели в глубине души мнят себя виновными: ведь почти все они были солдатами. «Его голос звучал для меня избыточно ярко», – записал в дневнике Рихтер.

К тому же это было первое чтение Целана в Германии. Присутствующим был впервые предложен своеобразный трип в экзотические русско-французско-румынско-еврейские места, расположенные не где-нибудь, а в немецкоязычной глубинке. Процесс эстетической оценки места в родном и неродном пейзаже носит черты антропоцентризма. Что прощаем мы чужому городу такого, чего не прощаем своему – и наоборот? Что извиняем в близких людях, не терпя в далеких? В первую очередь от близкого города/человека ждем серьезного отношения к себе – и на фоне этого внимания терпим самые дикие выходки. Родному тексту не прощаем слюней, фамильярности, неискренности, ложных умствований (оттого Ахматова до сих пор королева в изгнании).

В 1996 году Херта Мюллер, сама будучи родом из румынского Баната, объясняла: в Ниндорфе Целана осудили «немецкие невежды, из коих многие все еще пользовались языком ландскнехтов. Ужасно, что они совсем ничего не помыслили о жизни смотревшего им в глаза автора. Далее, они никогда не слыхали о вековой еврейской, русской, румынской традиции поэтического чтения на основе ритмичного распева, пронизывающего все тело». Но речь-то шла о немецком пейзаже!

Туриста, который в путешествии по родной стране забрался в какой-нибудь дикий анклав, раздражает отсутствие кафе и туалетов, торговля безвкусными сувенирами и насекомые в гостинице – то, что в чужом краю первозданной природы может скорее умилять. Полвека назад немецкое стихотворение, в румынском переводе названное «Танго смерти», не могло быть воспринято иначе, как издевательство. Со временем территория, занятая Целаном, практически получила суверенитет, и каждый проникающий в глубь нее заранее знал/чувствовал, что его там ожидает.

…История имела продолжение в воссоединенной Германии: стена прошла не только по пескам Бранденбурга, но и по отношению немцев к слову. Слово как дополнительная степень свободы или, напротив, несвободы; добавленная или отнятая размерность – упоительное слово с Востока, слово-фетиш, слово-самоцель против тихого проговаривания, небрежного броска, незаметного паса трезвого, прагматичного слова с Запада.

Кабинет

На путях обретения популярности теми или иными текстами нет ничего особенного по сравнению с тем, как обретают посетителей те или иные рестораны, клубы, театры и многое другое в больших городах, естественным – то есть, хаотическим – образом застроенных. Слава вообще трудно приходит к поэтам.

Конечно, способ подачи и самоотдачи, но – я уверен – мироздание тщательно модерирует процесс ее прихода. Среди широко прославленных: О. Мандельштам, П. Целан. Среди нобелевских лауреатов: И. Бродский, Ч. Милош; недавно присоединился Т. Транстремер. Галерея имен представляет целый спектр реакций на одновременную принадлежность творца двум мирам – «видимому-ощущаемому» и «параллельному-перпендикулярному» (подземному, запредельному).

Близость полярного мира, страх перед бушующим в нем пламенем по-разному действовали на поэтов. Мандельштам входит (спускается?) в тот, другой мир и после этого еще какое-то время функционирует. Милош, осязая его, как лозоходец чувствует воду, развешивает повсюду таблички «Осторожно, вход (выход!) воспрещен». Тумас Транстремер не только не ужасается, приняв сигнал извне, но верит в потустороннее присутствие, как в средство восстановления и удержания баланса. Он ожидает перегруппировки живых и мертвых. «Leur parole défaite/ Étant le port de la déchirure des feuilles, où la nuit vient, – Ив Бонфуа. – Зияние их слов/ это гавань в разорванных листьях, куда вошла ночь».

Вациетис – насколько мог себе позволить народный поэт советской социалистической республики – был ближе всего к позиции Транстремера (и неспроста первой страной, куда тот приехал после получения премии, стала Латвия). Очень субъективное понятие – поэт, сопряженный со временем. Сопряженность – это не только и не столько партнерство, симбиоз, любовь или борьба. Это как лошадь и телега, автомобиль и дорога, Аркадий и Борис Стругацкие. Дорога обретает назначение, когда по ней едут машины; время обретает свой гуманитарный смысл лишь при с сопряжении человеческим существом.

Для сопряжения необходимо некоторое формальное подобие – к примеру, нельзя сопрячь двигатель с лотосом. Но можно мост или берега – с потоком. Сопряженный со временем художник принимает участие в процессах мироздания (берега и мост участвуют в течении воды, а кристалл, фонтан или зеркало – всего-навсего отражают; они части, не участники). Мироздание говорит устами (посредством) сопряженного со временем художника. Возможно, Михаил Кузмин звучал тоньше, парадоксальней Осипа Мандельштама, но тогда мироздание говорило Мандельштамом и хотело, чтобы его слушали.

Основной вывод из чтения стихов Вациетиса: мироздание не сошло с ума. Ясное дело, такого художника оно будет слегка стыдиться, призывая на службу от случая к случаю. Тем более, Вациетис нарушает принцип соответствия. Механика Эйнштейна при малых скоростях становится механикой Ньютона, а Вациетис, возвращаясь на землю из космоса, отказывается редуцировать высшую правду, приспосабливая ее к земной тяжести: «Но глаза видят,/ мысли бегут,/ планета вращается,/ и нашей походке/ пока еще присуща легкость косули».

Библиотека

Причину, по которой Ньютон задумывался о всемирном тяготении, думаю, несложно угадать. Его, вероятно, угнетало то, что люди (разумные, уважаемые) безропотно принимали тот факт, что земля притягивает к себе яблоко, не задумываясь, а чем же это земля так хороша, что именно она притягивает? Почему не притягивают Луна, Солнце, Вестминстерский собор, ньютонова голова (в конце концов, именно она притянула к себе решающее яблоко)?

Хотя Ньютон и сказал, что «видел далеко, ибо стоял на плечах гигантов», его деятельность сложно рассматривать в контексте деятельности других ученых той эпохи. Точно так же и Вациетиса не стоит пытаться втиснуть в поэтический контекст тех лет. Двадцать лет назад я не случайно назвал его «понимателем»: он пробовал понять и взвесить на внутренних весах то, что коллеги по цеху (Зиедонис, Чаклайс, Петерс) оценивали интуитивно: свободу и коммунизм, веру и предательство, Латвию и мир, отливы и приливы… Пускай Вациетиса и подпитывали их душевные порывы и профессиональные достижения, занимался-то он вопросами, которые они для себя решили раз и навсегда.

Вместо того, чтобы – подобно И. Зиедонису – «войти в себя», он уходит: «Продолжение рода/ предполагает уход/ даже от себя самого». Во всей латышской поэзии второй половины XX века никто не жаждал понять с такой силой, как Вациетис. Проекция, в какой он видел мир, была абсолютно открыта – все непонятно, все сметано на живую нитку, и каждое стихотворение становилось актом понимания и утверждения понятого.

Покажи мне сторону,

где закат живет.

Наглухо заделаю ее –

мне бы не хотелось,

чтобы солнце село.

Мне кажется, было бы интересно сравнить Вациетиса с Бродским. Не в смысле кто кого – это безнадежно, они порождения различных стихий, а в смысле – как становятся поэтами, востребованными в такой мере, как Вациетис и Бродский. Хотя, наверное, Вациетис – на время – был по-своему даже более востребован. В Латвии его чтил каждый, кто умел читать.

Бродского в России – даже на пике интереса к нему – едва ли.

Но неважно.

Осознанная лексическая и интонационная нечистота стихов Бродского («…грустная строчка. И – чистая строчка. Бродскому такую нипочем не написать. А Горшков – может. Или Коля Рубцов», – пишет Константин К. Кузьминский в «Антологии новейшей русской поэзии у Голубой лагуны») – так вот, нечистота наиболее значительных стихов Бродского искушает читателя, предлагая понять, откуда вдруг при этой нечистоте возникает подобная значительность.

Ну и обнаруживаешь, что логика тут обратная: сама значительность поэтики Бродского – уже на уровне замысла – такого рода, что предполагает и даже поощряет невыстроенность и небрежность в деталях. Она линейна: строчки и строфы можно переставлять блоками, менять местами. Течение стиха последовательно, оно практически лишено параллелизмов. Бродский весь сознательно плоский – приземленный – и это, пожалуй, комплимент в его собственном духе: «плоская (пылящаяся) вещь» синонимична грандиозности (империи, континента).

Тексты Бродского предельно точны по посылу. Они почти всегда безусловны. После смерти Сталина Бродский первым и, пожалуй, последним среди всеобщей текстуальной бесприютности задумался о том, что надо бы в выгоревшем пейзаже русского языка обозначить достаточно большое место, где будет если не хорошо, то хотя бы по-другому, не так, как раньше. Избежать русско-русской войны между официальным и неподцензурным и дать поэзию определенного уровня если не всем, то многим.

Еще раз: блочность, линейность, ошеломляющая действенность, поточность («длинные стихи» Бродского), как бы еретическая новизна (а на самом деле довольно грубое совлечение с поэзии жреческих одеяний) – все это неожиданным образом наводит на мысль о хрущевских пятиэтажках. И, опять-таки, это комплимент. Пятиэтажки давали взрослым личное пространство, возвращали – пускай частично – чувство собственного достоинства. Детям они предлагали простые прямоугольные дворы, в которых можно было играть в футбол и хоккей, а кое-где и в пинг-понг. Так уж вышло, что петроградский юноша, бунтарь, эстет, вкусно куривший с друзьями белые сигареты, оказался архитектором энергичной застройки.

…А Вациетису был дан другой путь – он играл музыку, понятную всем, от шофера до академика. Музыку, родившуюся от безысходности и надежды; у тех же родителей, что и хрущобы, легкие спичечные коробки, понемногу кочующие к летейским берегам. Джаз же, – сказал бы Хемингуэй, – это moveable feast. «Праздник, который всегда с тобой!»

Кухня

Многие тексты, уже умершие, а то никогда и не жившие полноценной жизнью в родной культуре, живут и, возможно, будут продолжать свое существование в других культурах. Прекрасно чувствуют себя в эмиграции Анна Ахматова и доктор Живаго. Значительно лучше, чем на родине, прижились на русской почве три мушкетера и легенда о Тиле Уленшпигеле.

Если текст – это место в пейзаже, то процесс его перевода можно уподобить переносу объекта из пейзажа в пейзаж. Вот здесь уже можно воспользоваться аналогиями и сравнениями. Можно поговорить о Диснейленде в Париже, о разбиваемых на континенте английских парках или зодчестве Бартоломео Франческо Растрелли.

Место из одного пейзажа может быть сконструировано в другом пейзаже множеством способов. Особенности национального ландшафта могут так пропитать место, что результат переноса воссоздаст все реплики этих особенностей. Прямой и переносный смыслы, ментальность, просодия, лексика, игра слов – все переводимо. Не вредят даже отличия местных ресурсов (стройматериалов): клей вместо цемента, круглые кирпичи вместо квадратных. Эйфелева башня может быть свободно повторена в пустыне; окружающая (языковая) среда лишь подчеркнет ее неповторимый силуэт.

С настоящими сложностями сталкиваешься на третьем уровне, в зоне сил не всегда понятной природы. Следы верхнего и нижнего миров, магнитные поля, подземные жилы, шаманские круги, курганы, особый свет, особый состав воздуха, особый ветер (как в случае с Пушкиным, когда он и есть тот ветер, пронизывающий насквозь целый пейзаж). При переносе дома, одно крыло которого располагалось над подземной жилой, эффект, вызываемый ею, будет наверняка утрачен – угадать сходу такую жилу невозможно.

И отлично! Эффект подземных жил, как правило, негативен – в поставленной над жилой кровати плохо спишь, по утрам болит голова. В переводе жила не сохранится; тошнотворная книжка может пройти очищение переводом: «не место» станет местом. Американская забегаловка Макдоналдс в России и Латвии превращается в знаковое заведение. Русский ресторан в Вильнюсе – развесистая клюква, но, тем не менее, место – в отличие от большинства российских русских ресторанов.

Однажды Вальтер Беньямин, формулируя некую о мысль переводе на один язык как на все языки сразу, написал чудовищный абзац (пять предложений), о который десятки переводчиков обломали зубы. Беньямин был человеком гениальных озарений, весьма неловко связывавшим на письме результаты отдельных вспышек. Глубокий смысл в абзаце имеет ровно одно, четвертое предложение: «Ведь каждый перевод конкретного произведения, выполненный с позиций, определяемых состоянием языка в конкретный момент времени, представляет собой в отношении любого конкретного аспекта своего содержания перевод на все прочие языки».

Зато эта мысль – по крайней мере, в отношении определенного аспекта своего содержания – проста и понятна.

Все строительные чертежи делятся на эскизные, технические и рабочие чертежи. Эскизные чертежи составляются при проектировании зданий для решения вопросов в общем виде без уточнения конструкции зданий. Технические чертежи составляются для уточнения конструкций проектируемого здания. Рабочие чертежи составляются для непосредственного выполнения по ним деталей спроектированного здания.

Когда место просто существует в качестве оригинала в изначальном пейзаже, составление эскизных чертежей, а также рабочих видимых деталей не представляет трудностей. Для составления рабочих чертежей конструкцию следует разобрать, попутно производя полевое трассирование, измерение, закрепление, разбивку, нивелирование, съемку… После того, как место воссоздано в другом пейзаже, на руках остаются его технические чертежи и инструкции по сборке – полная, так сказать, документация.

«Итак, перевод пересаживает оригинал в некую языковую сферу, безвыходную (ирония!) по крайней мере в том смысле, что из нее он уже никаким переложением не может быть перемещен…»

Это пятое предложение; первое банально, второе и третье – ошибочны.

Душ

Главное, не забыть при пересадке, какая именно деталь пересаживается в каждый конкретный момент. Когда достойный переводчик говорит, что работает «по слуху», он, очевидно, имеет в виду не только слух в широком смысле, но и внутреннее зрение, позволяющее, подобно морскому хронометру, определять положение любой шестеренки в конструкции, роли любой ее части в целом здании (месте) текста.

Особенному риску хирургия перевода подвергает текст при наличии в нем неологизмов. Помнится, в студенческих переводах Цветаевой на латышский язык предметом особой гордости начинающих переводчиков были механически, по формальным семантическим признакам составленные неологизмы, «болтающиеся» в каркасе перевода, как окна на сорванных петлях. Знаменитое Huhediblu Пауля Целана, воскрешающее в памяти голубиное Rucke di guh! Blut ist im Schuh из «Золушки» братьев Гримм, в переводе Анны Глазовой превратилось в «Татетуте» – чистая Ахматова, чьи стихи, как известно, Целан на дух не переносил (да и трудно вообразить что-либо более далекое от целановского кукареку, чем это старушечье татетуте).

Кладовка

Двуязычное издание «Поэмы о хлебе» Иманта Зиедониса, переводческий подвиг Людмилы Азаровой-Вациете, вышло три года спустя после смерти ее мужа О. Вациетиса. Viddivvārpā / Колос-двойчатка. Мало кто из русских переводчиков, столкнувшись с текстами, где основополагающие мифы смешены практически в равных долях – «Die Blechtrommel» («Жестяной барабан») кашубского немца Гюнтера Грасса или «Quo Vadis» («Камо грядеши») влюбленного в античность католика Хенрика Сенкевича – сумел столь верно передать сплетение дыханий, слышимых одно сквозь другое (здесь: смесь язычества и лютеранства в рамках православной, в принципе-то, просодии).

Людмиле Азаровой явно помогло осознание (хотя бы подспудное) границ той области в пейзаже латышского языка, в которой располагается поэма Зиедониса. Впрочем, автор сам дает ключ для декодирования текста, и ключ этот – дайны-эпиграфы к главкам поэмы. Веками слагавшиеся дайны, не связанные единым сюжетом песни из одного или нескольких узкий четверостиший, общим числом 200 с лишним тысяч, описывают жизнь латыша от зачатия до смерти. На сегодняшний день это абстрактные идеальные тексты (их изредка поют, по поводу и без повода цитируют, часто в рекламе алкоголя). Зиедонис привычно дидактичен, однако в декларативную орнаментальность, в песенный строй (строй дайн), врывается волна иронии.

Таким образом моделируется пейзаж, также идеальный: песня из ниоткуда, сосны не на порубку, дорога не для ног и колес. И всюду в окрестностях поэмы присутствуют дайны. Они связывают между собой места и целые местности языка, возникая в связи со всеми значительными явлениями в языковом пейзаже. Получается, что дайны – это система навигации, в силу чего возникает определенная амбивалентность текста: дидактика, опирающаяся на идеальные указатели.

Сквозной образ Юмиса, божка плодородия, покровителя двойных желтков в яйце, двойных ядер в орехе – двуликого, двойственного, сумеречного – выполнен серой краской. Серый цвет – цвет амбивалентного равновесия: серебро, ртуть (живое серебро), плесень. Он крадется через весь текст, обозначая нейтральную зону, полосу инфильтрации, она же – полоса отчуждения (пашни от целины), – предсказывая разрыв связи с землей, уже почти состоявшийся в современной Латвии.

Имитируя эту систему амбивалентных идеальных указателей, Азарова как будто расставляет на своем полотне православные церкви, по большей части недействующие – восьмидесятые! – создавая белые пятна (стены церквей и монастырей) в пестром пейзаже русского языка. «Там, – как мы знаем от Мандельштама, – щавель, там вымя птичье,/ Хвой павлинья кутерьма,/ Ротозейство и величье/ И скорлупчатая тьма». Вместо канонического поднятия градуса при переводе Азарова его опускает. И нарочитое замораживание оригинала приводит к спокойной прохладной точности.

Оригинал

Буквальный перевод

Правильный перевод

Maize ir kā pasaule –

apakšā zemes garoza,

pāri – debesu garoza,

pa vidu – mīkstums – dzīve.

Kad dzīve nepareizi iejaukta,

tā saplok

un garoza atliec.

Atlec debesu garoza.

Starp tevi un debesīm

paliek tukšums.

Un tu paliec bez debesīm.

Хлеб – он как мир:

под ним кора земная,

над – корка небесная,

в середке – мякиш – жизнь.

Неправильно жизнь замешаешь,

она оседает

и корка отстает.

Отстает корка неба.

Меж тобою и небом

остается пробел.

И ты остаешься без неба.

Хлеб сотворен, как мир –

снизу земная кора,

сверху небесная корка,

в середине мякиш – жизнь.

Жизнь, неумехой замешанная,

глядишь, и осела,

отстала корка.

Отстала небесная корка.

Между тобой и небом

пусто.

И ты остаешься без неба.

Дополнительные паузы в пейзаже, состоящем из одних интонаций – это освещение, атмосфера, осадки; краткие и длительные движения пейзажа. Русские интонации – суть обстоятельства (места и действия). У языка мощная переменная составляющая. Он ведь принадлежит народу неупорядоченному и анархическому, абсолютно «без царя в голове», и чем дальше, тем хуже. А вот поди ж ты – остается при этом точным инструментом литературного созидания. Что означает, по видимому, следующее: лабильная составляющая языка, складывающаяся из быстроменяющихся уличных интонаций, профессионального сленга, лексики сетевого общения, ведущегося, сказал бы Осип Мандельштам, «на языке трамвайных перебранок,/ В котором нет ни смысла, ни аза: ‘такой-сякой’», играет в современном русском едва ли не определяющую роль.

Наилучшая модель пейзажа русского – Зона из «Пикника на обочине» А. и Б. Стругацких, а читатель/переводчик русского текста – это сталкер, идущий в нее за «хабаром».

Туалет

Пока рассада оригинальных текстов томится в парниках, русская, да и латышская литературы обрекаемы своими языками на самоизоляцию.

«Ты ушла рано утром чуть позже шести», – на латышском это просто констатация факта раннего ухода, а по-русски трагедия. Слишком часто идол русского слова был осыпаем обильными жертвоприношениями; вместо божества мы вскормили демона. И вот уже рок-певец Чиж заменяет людям моего круга и образа жизни Тумаса Транстремера, потому что виртуозно владеет русским языком, в котором явно присутствует ад.

Могучий ветер Пушкина и бури Шекспира проносятся над русским и английским ландшафтами, но пушкинских порывов никто, кроме априорно русскоязычных, не замечает. Пейзаж русского языка в целом пугает того, кто хочет посетить его избранные места. И, очень может быть, слависты-русофилы ходят по нему, как по Шервудскому лесу.

Остается ждать иных времен, питая надежды и вынашивая (высиживая) мысли в дальнем и темном углу языковых владений. Место уединения, садовый домик… неплохо. Так Микеланджело Антониони в своих очень красивых фильмах превращает в места самые заурядные части ландшафта, помещая в них маленькие фигурки людей почти в статике – то есть, синхронизованные с этими фрагментами местности и, значит, подтверждающие их статус места.

Text als Ort
Translated by / Aus dem Russischen von Franziska Zwerg

Bo czyż pod stołem, który nas dzieli,

            nie trzymamy się wszyscy tajnie za ręce?

            Bruno Schulz

            Denn halten wir unter dem Tisch, der uns trennt,

            nicht heimlich uns alle bei den Händen?

            Bruno Schulz

Pforte

Wir öffnen die Pforte. Ich lade Sie ein, einen Ort zu betreten, den man „seltsam“ nennen könnte – aber das ist nicht wichtig. Mir scheint, das Beiwort „seltsam“ wird oft deshalb hinzugefügt, weil man Grund zu Befürchtungen hat: Der Ort, an den man einlädt, kann Gästen keineswegs als Ort scheinen. Wie dem auch sei, wenn im Titel bereits das Wort „Ort“ auftaucht, sollten wir uns über seine Bedeutung einigen.

„Ich lebte in Städten und in Häusern dieser Städte, von denen man klar sagen kann – sie waren keine Orte“ – so der estnische Schriftsteller und Diplomat Jaak Jõerüüt. Warum ich mitteile, dass er Diplomat ist? Nur um zu unterstreichen, dass er wohl einiges zu Gesicht bekommen hat und weiß, wovon er spricht. Übrigens kann man lernen, einen Ort von einem Un-Ort zu unterscheiden, auch ohne die eigenen vier Wände zu verlassen. Wenn ein Gegenstand (sagen wir, ein Stuhl) nicht an seinem Ort steht, dann fällt das sofort auf. Gründe dafür kann es mindestens zwei geben – entweder ist die Verbindung zu anderen Gegenständen gestört (er stand an der Tür und nicht am Tisch oder am Bett), oder es ist grundsätzlich sinnlos, etwas dahin zu stellen, wo er sich befindet. Wenn man sagt, dass der Teil des Zimmers, in dem sich der Stuhl befindet, keinen Ort darstellt, dann verschmelzen beide Gründe zu einem. Denn ein Ort kann nicht nur für sich selbst genommen ein Ort sein, häufig ist es auch seine Umgebung, die ihn dazu macht.

Ein Zimmer, ein Haus, eine Straße, eine Stadt – all das kann ein Ort sein oder, wie erwähnt, auch nicht. Man mag bei einem Waldspaziergang nach einem Ort für die Rast suchen – ein Hügel, eine Lichtung, der Stumpf eines umgestürzten Baums. Zu Orten führen ausgetretene Pfade – auch andere Menschen haben, wenn sie etwas essen oder sich einfach nur ausruhen wollen, genau diese Orte gesucht, die sich von anderen Baumstämmen und Waldrändern hervorheben. Interessanterweise ist eine innere Harmonie à la „Röhrendem Hirsch“ dabei nicht entscheidend. Bei der Suche nach einem Nachtlager ziehen wir einen weniger „richtigen“ Punkt in der Landschaft dem „richtigeren“ vor, wenn uns ein „richtigerer“ Weg oder Pfad zu ihm führt.

Was folgt, ist keine Definition, sondern eine Art Lexikoneintrag bzw. Quasithesen eines intuitiven Verständnisses, wobei ein bestimmter Zugang berücksichtigt wurde, der es erlaubt, sich über das Minimum eines gemeinsamen Wortschatzes zu verständigen.

Ein Ort ist ein unverzichtbarer Teil von etwas Größerem, das intuitiv als Raum wahrgenommen wird.

Ein Ort hat mehr oder weniger genau umrissene Grenzen.

Ein Ort verfügt über eine Reihe von strukturellen Merkmalen, die sowohl sein Inneres charakterisieren als auch in Zusammenhang mit der menschlichen Wahrnehmung des ihn umgebenden Raumes stehen, die den gegebenen Ort von anderen Teilen dieses Raumes unterscheiden, welche keinen Ort darstellen.

Was einen Ort ausmacht, hängt von seiner Lage in Bezug auf andere Orte des Raumes sowie von deren Wechselbeziehungen ab.

Weg

Der Weg führt in den Garten. Der Garten ist bekanntlich eine Metapher für das Paradies, das verloren und gewonnen wurde, für das Labyrinth, für den Roman. In Julio Cortázars Roman „Rayuela“ sagt Gregorovius, ein Mitglied des Klubs der Schlange, zu Maga, der Freundin des Protagonisten: „Paris ist eine riesige Metapher“. Mein Vorschlag, die Sprache als Landschaft zu betrachten, ist keine Metapher. Er ist weder Vergleich noch Analogie. Ich würde ihn Verwandtschaftlichung nennen; möge mein linguistisches Equilibrium niemanden stören – gründet sich doch die Gemeinsamkeit von Sprache und Landschaft nicht auf Ähnlichkeit, sondern Verwandtschaftlichkeit.

Wir leben in einer Sprache, wir zerstören und erschaffen sie, wir sind nur dann von Sprache frei, wenn wir uns von den Gedanken befreien, also meditieren: Dieser Zustand ähnelt dem Schlaf, während dem wir aus der Landschaft fallen (wobei wir allerdings in eine andere geraten, auch wenn diese nicht ganz eine Landschaft ist). Die Sprache dringt in alles und füllt uns aus; gleich der Landschaft erinnert uns jede konkrete Sprache an alle anderen und hat angrenzende, gemeinsame Bereiche mit ihnen.

Man kann sich synonyme Wörter oder Wortverbindungen auf der Zunge zergehen lassen – und enttäuscht sein.

Bei der erklärten Verwandtschaftlichkeit zwischen Sprache und Landschaft lässt sich letztere als Begriff nicht gegen den des Lebensraums auswechseln, der uns wohl als Erster in den Sinn kommt, insofern wir auf anderen Gattungen im Sprachraum mittelbarer reagieren als auf die in der Natur. Grob gesagt, während als Reaktion auf ein unerwartetes Verschwinden des Planktons die Wale entweder aussterben oder migrieren, reicht hinsichtlich der Sprache die Verdrängung eines Individuums oder einer Gattung nicht aus, um alle anderen Sprachträger zu vernichten.

An dieser Stelle folgt ein Bild für das ewige Rätsel, was es heißt, ein Sprachträger zu sein. Während ein erstklassiger Slawist manchmal etwas stammelt, was ihn verrät, weil sich eine halbgebildete Marktfrau so nie und nimmer ausdrücken würde, wird ein eingeborener Junge, dem es an Karte, Kompass und Kenntnissen der lateinischen Bezeichnungen von Flora und Fauna mangelt, kraft seiner genetischen Anlagen in der Tundra keinen falschen Schritt machen – im Unterschied zu einem erfahrenen, gutausgerüsteten Touristen.

Hier muss ich einen fetten Strich ziehen – „einer von jenen, die mit ihm sind“. Alles, was ich sage oder schreibe, tue ich als jemand, der die Sprache praktiziert. In der Anerkennung der Berechtigung und sogar der Notwendigkeit eines „querschlägigen“, philologischen Blicks auf die Sprache, setze ich ihm hier eine Grenze und hänge darüber ein Spruchband auf: Lasst alle Hoffnung fahren …

Boris Gasparov, einer der wenigen Philologen der Schule von Tartu, der gleichzeitig zu denken und zu fühlen vermochte, schlug vor, die Sprache einfach als „Milieu“ zu betrachten, in dem wir „linguistisch existieren“. Nur wer nie den Nachthauch der Sprache vernommen hat, das dem Schnaufen eines Waldtiers zwischen den Stäben des Bewusstseinsgatters gleicht, wer Worte nicht geknetet hat wie Lehm und sich danach die Splitter aus den Händen ziehen musste, nur der kann sagen: „Doch dieses Milieu existiert nicht außerhalb von uns als objektivierbare Gegebenheit; es befindet sich in uns selbst, in unserem Bewusstsein, unserem Gedächtnis, wobei es seine Konturen mit jeder Gedankenbewegung, mit jeder Äußerung unserer Person verändert.“ Ich verehre Gasparov sehr und gehe davon aus, dass wir wahrscheinlich von verschiedenen Sprachen reden.

In seiner Betrachtung der Metaphorik der Sprache als naturgegebene Landschaft führt Gasparov eine recht seltsame Bemerkung von Barthes aus seinem apokalyptischen Werk an und beschränkt sich darauf; das Adjektiv „naturgegeben“ bestätigt indirekt, dass Gasparov tatsächlich die Metapher meinte. Vielleicht versuche ich gerade, das Rad neu zu erfinden, aber weder Google noch Yandex konnte mir einen genauen Hit auf meine Anfrage „Sprache Als Landschaft“ ausspucken.

Aufgang

Und der Text ist wie ein Ort in dieser Landschaft.

Veranda

Ich würde Verse aufgliedern wie einen Garten, – die Bäume dort lassen mich eine Zeile eines Gedichts von Boris Pasternak als Epigraph wählen. „Spiel und Schmerz, gespannte Sehne, straffer Bogen“, – hier benutzt Pasternak schon fast eine Metapher von erotischem Charakter (warum eigentlich fast?). Er bringt seine Beschreibung an eine Grenze, hinter welcher der vom Autor gespannte Bogen des Textes auf den Leser trifft, wo ihre Wechselwirkung und gegenseitige Durchdringung beginnt.

Ein derartiges Ereignis ist gewöhnlich an einen Ort gebunden. Verlässt man die Metaphorik, wird alles vollkommen klar: Der Liebesakt sieht unbedingt einen entsprechenden Ort vor und wird vermutlich sogar von ihm inspiriert. Es kann eine Badewanne sein, ein Bett, der Teppich, ein Tisch, ein Fensterbrett, ein Auto, eine blühende Wiese, in besonderen Fällen auch eine öffentliche Toilette oder ein Treppenhaus. Scheinbar fordert allein die Vergewaltigung keinen bestimmten Ort, aber woher sollen wir das wissen? Eigentlich fordert auch die Zeit selbst in unserer Vorstellung und Empfindung einen Raum, weil die Zeit aufgefordert ist, etwas zu ändern, was wäre sie sonst für eine Zeit? Und was könnte sie ändern, wenn nicht den Raum?

Der Prozess des Zusammenwirkens mit dem Text ist ein Weg, der nirgendwo endet und dessen zeitlicher Ursprung unbekannt ist: Gibt es ein Vorgefühl für einen Text wie es ein Vorgefühl der Liebe gibt? Welche Beschaffenheit muss ein Text haben? Aus Tausenden von Möglichkeiten einer Antwort ist nur eine – wohl bekannte – richtig. Gar keine. Der Text sollte gar nicht sein.

Den Glücklichen schlägt keine Stunde, weil sie es nicht eilig haben. Sie sind bereits an einem Ort vereint. Und warum sollten sie Bücher lesen? Alle Bücher der Welt finden sie in den Augen des anderen. Aber ihre Wimpern als Pinsel und Pupillen als Paletten zu bezeichnen, bringt man nicht über die Lippen. „Alles ist Text“ – ist die Ausgeburt einer kranken und unglücklichen Fantasie. Und sollten sie doch Text sein, dann ist er mit weißen Schriftzeichen auf weißer Leinwand geschrieben …

Vor meinem Fenster senkt sich die Erde – es ist der Abhang eines Hügels, der an einen Wald grenzt; hinter dem Wald die Felder, hinter den Feldern ein See, hinter dem See die Stadt, hinter der Stadt die Bergspitzen. Wenn es dunkel wird, entzündet sich rund um den See recht schnell ein Lichtermeer. Es brennt, und dann werden die Lichter ein wenig von der Dunkelheit verschluckt: Ich schreibe das nicht, um mich hervorzutun, sondern um zu zeigen – ja, ich weiß, über welch vage Dinge ich spreche, aber um das auszudrücken, was ich sagen will, habe ich keine anderen Worte (gegen Morgen erlischt das Lichtermeer).

Wenn die Zeit eine Beziehung zwischen Menschen zerstört und wir uns der Bitterkeit der Erinnerungen zuwenden, dann scheint es manchmal, dass wir weniger den Menschen selbst zurück haben wollen, sondern vielmehr konkrete, mit ihm verbundene Situationen noch einmal durchleben wollen, die an bestimmte, durch die Erinnerung gefärbte Orte geknüpft sind. Das Bewegliche wurde gegen das Unbewegliche getauscht; ein Mensch zerfällt nun in Zimmer mit Fenstern, die nach Ost und West weisen, in blühende Waldwiesen, Bars und feuchte Strände im Nebel. Der Text bleibt Ort.

Salon

Letzten Winter schrieb mir die Lyrikerin Elena Fanailowa: „… Von den Anstrengungen an Heim und Herd […] erhole ich mich bei der Lektüre der Trilogie ‚Verblendung‘ von Stieg Larsson. Gern würde ich auch alle meine Freunde damit anstecken. Insbesondere ist mir jetzt klar, warum es kein allgemeines Rezept für einen Weltbesteller gibt und warum die Russen keine Weltbestseller schreiben. Und warum die Idee, einen Bestseller auf Russisch zu schreiben, Fragen aufwirft.“

Ich antwortete ihr das, was mir als erstes in den Sinn kam – „Ich denke, das liegt daran, dass der Held eines Blockbusters (und sogar Bestsellers) nicht an kognitiver Dissonanz leiden sollte“. (Lena stimmte mir zu, offenbar aus Höflichkeit.) Dann überlegte ich, dass es bei den kanonisierten Superhelden, bei d’Artagnan oder Eulenspiegel, um die kognitive Karte auch nicht immer bestens bestellt war. Und: mittlerweile gibt es eine ganze Reihe von Helden, die sowohl bei Erwachsenen als auch bei Kindern sofort Gefallen finden – der Hexer Geralt von Andrzej Sapkowski, der farbige Chef aus „South Park“, die Maus aus „12 oz. Mouse“. Die haben nun wirklich einen Schaden … und das macht sie so menschlich, und dafür mögen wir sie.

Im selben Winter sah ich die Serie „Hexer“ nach der Saga von Andrzej Sapkowski, eine völlig missratene Serie, die einen gleichzeitig in Bann schlägt. Ich sah sie erst dann zum ersten Mal, weil sogar Pan Andrzej selbst in Bezug auf diese Verfilmung das Wort „karg“ benutzt hatte. Die Serie ist also eine Low-Budget-Produktion, und trotzdem kommen einem manchmal die Tränen. Sie haben sich mit allem solche Mühe gegeben – Geralt und Hahnenfuß, Żebrowski und Zamachowski. Michał Żebrowski gab seiner Arbeit in einem Interview dann auch diese Bezeichnung – rzetelnie (verlässlich, sorgfältig, gewissenhaft, ernsthaft). Damit kommt das Wort ernsthaft ins Spiel. Das ist natürlich nicht neu, aber probieren wir es erst einmal damit.

Es wurde viel Überzeugendes über die Bedeutsamkeit von Texten, die Wahrheitstreue von Autoren, die Bemühungen der Sprache und/oder die Kraft der Artikulation gesagt. Wir unternehmen schließlich ein Ablenkungsmanöver über das Minenfeld der Synonyme. Mir würde (in unserer Zeit) kein passenderes Synonym für das Wort „ernsthaft“ einfallen als „Krieg“. Und das Ernsthafteste daran ist seine zeitliche Ausdehnung – auch wenn es nur sieben Tage sind –, während dessen niemand in der Lage ist, den Kriegszustand in einen Friedenszustand umzuwandeln.

Selbst im Straflager hat der Mensch eine individuelle Chance, eine Art Freiheitszustand zu erlangen. Er kann auf eine Revision seines Urteils hoffen, auf eine Amnestie und schließlich auch auf die lokale Freiheit durch Flucht. Was den Krieg betrifft, so kann niemand, weder durch persönliche Anstrengungen noch dank eines Wunders, sein Ausbrechen verhindern oder sein Ende vorziehen. In diesem Sinne ist der Krieg sozusagen bedingungslos. Indem wir dieses Wort wie ein Trampolin benutzen, damit wir nicht über den Gegensatz von ernst und unernst stolpern, steigen wir nun wie ein Gebot auf zum „idealen“ Begriff des bedingungslosen Textes.

Der bedingungslose Text (ich betone: hier soll vom Text die Rede sein und nicht über eine von ihm beschriebene Situation) schließt alle Schlüssel zu seiner Auslegung in sich ein, kann in jeder beliebigen Epoche verstanden werden, von Vertretern jeder beliebigen Kultur und auf Wunsch auch ohne Kenntnis des Kontextes.

Das Leben ergänzt die Kunst, indem es den Text bedingungslos macht. Als Oleg Solotow (seit dessen Tod nun mehr als fünf Jahre vergangen sind, wobei aber das Attribut „genial“, das seinem Namen immer wieder beigefügt wird, nichts an Glanz verloren hat) zum wiederholten Male schrieb, es sei sozusagen egal, wie man verreckt – indem man sich von einer Brücke stürzt oder im Sand „nah deiner Sandalen“ das Leben aushaucht – da dachte ich (wobei ich ihm diesen Gedanken möglicherweise auch zu Gehör brachte, wer weiß das noch): Also entweder du hörst endlich auf, davon zu sprechen, oder …

Er wählte das „oder“, nachdem er seine Worte umgeschrieben hatte – in Gold gegossen, in Stein gemeißelt; aber eines ist seltsam: An Paul Celans Versen hat sich nach seinem Sprung in die Seine nichts geändert, es kam nichts hinzu, es fiel nichts weg, denn er hatte etwas Größeres im Sinn, als nur eine Stimme zu sein. Er wollte einen ganzen Chor darstellen, der Götter anruft und Helden beweint, und ein Chor bemerkt den Verlust eines seiner Soldaten (Choristen) praktisch nicht.

„Nun, betrunken zu sterben nah deiner Sandalen ist ehrenvoll / wie ein aufgerissener Mund voll Erde und Zähnen / schweigend zu fallen von dieser Brücke“.

Kinderzimmer

In der modernen Tragödie stirbt der Chor und nicht der Held, sagte Joseph Brodsky gewichtig, deswegen kehren wir zu den Helden zurück.

Herausragendes Merkmal des Krieges ist die Gesetzlichkeit des Mordes – das heißt, das Recht und sogar die Pflicht, die Zeit eines anderen zu verkürzen. Das Bewusstsein, dessen unabdingbare Voraussetzung die Kontinuität der Zeit ist, erlebt sozusagen einen klinischen Tod. Man kann sich kaum vorstellen, dass es sich sekündlich der totalen „Nahbarkeit“ seiner Zeit bewusst ist, wobei es allerdings genauso arbeitet wie vorher, vor dem Krieg (und später auch nach dem Krieg). Dennoch verhält es sich im Großen und Ganzen genau so. Ich muss davon ausgehen, dass die Kriegszeit anders verläuft und dabei eine andere Substanz hat (die vom Bewusstsein anders wahrgenommen wird) als die Friedenszeit. Beim Übergang vom Frieden zum Krieg und umgekehrt muss die Zeit also einen Sprung vollführen, der sich zudem nicht mit einer endlichen Größe ausdrücken lässt, sondern seinem Wesen nach unendlich ist (in der Mathematik werden solche Sprünge singulär genannt).

Krieg hebt die humanitäre Zeit über den Punkt der Singularität und führt das menschliche Bewusstsein über den Zustand des Todes hinaus. Wie der Mensch und sein Bewusstsein nicht nur „in sich selbst“ leben, sondern auch von anderen Menschen, Gedanken, Augen und Spiegeln reflektiert werden, so stellen die einen oder anderen zeitlichen Turbulenzen eine Reflektion eines riesigen Krieges dar, der irgendwo im Jenseits fortgeführt wird, fast an den Grenzen unserer Zeit und unseres Bewusstseins.

Wahrscheinlich war man in der Antike zu Recht der Auffassung, alles auf der Welt sei Krieg. Vielleicht ist der Frieden ein Ausnahmezustand im permanenten Fluss des Krieges. Vielleicht ist unser augenblickliches Erdenbewusstsein ausgedacht und wurde zum Zweck erschaffen (oder hat sich selbst erschaffen?), dem Indikator der Singularität zu dienen, als Schutzvorrichtung, die jedes Mal einen Kurzschluss auslöst, wenn die Zeit zu einem tödlichen Sprung ansetzt. Und vielleicht flehen uns um die Beendigung dieses endlosen Krieges genau jene an, die sich auf der anderen Seite der Wand befinden – auch wenn uns in unserer Ohnmacht scheinen mag, dass wir es sind, die sie aus unserem Reich hinter dem Spiegel anrufen …

Till Eulenspiegel, d’Artagnan, Maus – sie alle morden und lachen, lachen und morden. Ihr Bewusstsein zerstört sich nicht, und sie werden von den vielen Übergängen über den Punkt der Singularität nicht zu Zombies, weil sie den Trash in sich tragen, similia similibus curantur. Die Universalität des Gesetzes der Ähnlichkeit offenbart sich in den Aussprüchen des legendären Lao-Tse:

Lass sich ausdehnen, was eingezwängt wird.

Lass sich festigen, was geschwächt werden soll.

Lass erblühen, was seiner Vernichtung harrt.

Kurz gesagt, unsere Freunde haben ihr Serum bekommen, bevor das Gift in ihnen wirken konnte …

Um innerhalb der Zeit zu existieren, muss der reale Text in sich die Zeit enthalten: einen vielbesuchten Ort, ein eingespieltes Instrument, ein warmgesessener Stuhl. Der unbedingte Text ist ein Ort, der Vertretern jeder Epoche, jeder Kultur und jeder sozialen Schicht verständlich ist. Für einen solchen Ort sind wiederum adäquat-synonymisch: Bombenkeller, Zufluchtsort, jeglicher Schutz vor Regen und Sonne. Zum Beispiel eine leerstehende Berghütte, für die es keine allgemeine Hausordnung gibt, jedoch einen klaren und transparenten, informellen Verhaltenskodex: Jeder muss seinen Müll selbst entsorgen; verbrauchtes Brennmaterial wird in einem höheren Umfang ersetzt usw.

Hier lebt man nicht, hier überlebt man. Für den nächsten/einen weiteren Besucher lässt man Streichhölzer, Kerzen, Salz und nach Möglichkeit etwas Essbares zurück – alles Mögliche außer Geld; und wenn man die Zeit als Äquivalent für Geld in allen Beziehungen zwischen Menschen betrachtet, einschließlich Liebe, Macht, Krieg und dergleichen, dann kommt es im unbedingten Text ebenso wenig zu einer Übergabe von Zeit (aber es vollzieht sich eine Synchronisation – la petite mort). Der unbedingte Text ist der Umschlagspunkt der Naturalwirtschaft, die Berghütte, in der kein Geld in Umlauf ist. Er befindet sich außerhalb der Klammer der Zeit, eine Insel im Ozean der Zeit.

Es hat sich so ergeben, dass fast alle mir wichtigen Bücher vom Krieg handeln. „Rayuela“ von Julio Cortázar handelt ebenfalls vom Krieg. Sein Held ist Horacio, dessen Krieg ist Maga.

Treppe

Damit ist die Theorie im Wesentlichen beendet; alles Übrige sind Anwendungsmöglichkeiten.

Schon lange beschäftigt mich die Frage, warum die Natur die Generation der Kinder unbedacht lässt (was die Literatur betrifft). Stimmt es, dass sich die Entwicklung in einer Sinuskurve verläuft? Wechseln Zeiten der Blüte mit Perioden des Stillstands oder gar Verfalls? Hier gibt es eine anschauliche Erklärung.

Die intensive Schaffung von Orten in einer Landschaft führt zu ihrer sukzessiven Erschöpfung. Wenn zum Beispiel eine ganze Stadt gebaut wird, dann müssen um sie herum Streifen der Entfremdung eingehalten werden – Steinbrüche, Bergwerke, Halden, abgeholzte Wälder. Den kommenden Generationen bleibt nur, sich mit Lückenbau zufrieden zu geben oder eine neue Ansiedlung zu entwickeln – Aufräumarbeiten, Nullzyklen, Kommunikation, was Jahr um Jahr dauert (und zahlreiche hässliche Gebäude hervorbringt).

Glücklich sind die, welche an einem leeren Ort bauen. Auf der Ebene von Sarmatien, die durch die Walzen zweier Weltkriegen eingeebnet und durch sprachliche Explosionen durchpflügt war, benutzte Johannes Bobrowski für seine Bauten nur das, was ihm die Ebene selbst gab. Im Vergleich mit der Baukunst Celans nimmt sich das recht dürftig aus.

 

Lehr mich reden, Gras,

lehr mich tot sein und hören,

lange, und reden, Stein,

lehr du mich bleiben, Wasser,

frag mir, und Wind, nicht nach.

 

Die Ebene war für ihn alles – Schicksal, Sprachquelle, Landschaft, idée fixe. Hier haben wir den seltenen Fall einer fast völligen Gleichsetzung zweier Landschaften – des Lebens und der Sprache. Deswegen gibt es hier Faktoren der Erosion – sei es Krieg oder die lodernde Moderne – sie zeigen sich in beiden gleichzeitig. Schattenland: dessen Lehm wurde von Johannes Bobrowski und Paul Celan synchron, aber an unterschiedlichen Positionen geknetet. Während Bobrowski sich immer noch auf Wanderschaft auf „zerspülten Wegen“ befand und eine Art Einsiedelei und Mönchszelle baute, in der er sich versteckte oder mit seiner Schuld allein blieb, schlug Celan bereits sein Zelt auf, in dem er die Schuld der Welt ertrug und überwand.

Man geht davon aus, dass Celan auf nackter Erde bei Null begann – mit Vulkangestein, Steinkohle und prähistorischem Schachtelhalm. In einer inhaltlichen Lebensprojektion mag das zutreffen, doch was die Sprache betrifft, nahm Celan sich alles, was das Tal von Hebron zu bieten hat: Milch und Honig, Lorbeer und Zeder, Gold und weiche Stoffe. Wie Jan Dobkiewicz bemerkte, bilden die Titel der Celan-Gedichte in chronologischer Ordnung selbst einen Vers, eine Art Meta-Ort:

…Halbe Nacht/ Dein Haar überm Meer/ Espenbaum, dein Laub blickt weiß ins Dunkel/ Aschenkraut/ Das Geheimnis der Farne/ Der Sand aus den Urnen/ Die Letzte Fahne/ Das Gastmahl/ Dunkles Aug im September/ […]/ Die Jahre von dir zu mir/ Lob der Ferne/ Das Ganze Leben/ Spät und Tief/ Corona…

Celan arbeitet derartig dicht mit den von ihm bewohnten Gegenden, dass er ungewollt die lokale Landschaft deformiert; es entsteht eine sprachliche Ermüdung – und berechtigt scheint die Frage: Wie soll man nach Celan schreiben?

„O Lehm und Leben“ übersetzte Celan das sakramentale „О, глиняная жизнь!“ (O, lehmiges Leben) von Ossip Mandelstam, nicht ahnend, dass man die originale Wortverbindung durchaus in ratternden Eisenbahnwaggons hören könnte, und seine Übersetzung – unter russischen Gegebenheiten – möglicherweise in einer psychiatrischen Klinik (oder auch in der Bildhauerwerkstatt von Vera Muchina). Der Lehm, den Celan benutzte, ist nicht der gleiche wie bei Mandelstam und erst recht nicht der von Bobrowski. Und es ist natürlich auch nicht der viel gerühmte Lehm von Brodsky.

Balkon

Eingedenk vieler historischer Tatsachen, einschließlich der Geschichte von Babylon, diente die Sprache ursprünglich der Kommunikation (sollte es an dieser Aussage Zweifel geben, kann man in den nächsten Raum gehen). Die Sprache ist uns für den Dialog, nicht für den Monolog gegeben. Der Monolog, die Reflexion, die Erkenntnisprozesse – das alles muss sich mit Hilfe anderer Mittel realisieren lassen: Farbe, Töne, Gestalt und sogar mit Höherem und Unmittelbarerem. Allerdings lässt es sich einfacher und besser in Worten denken.

Die Wörter haben alle übrigen Werkzeuge aus der Sphäre des Bewusstseins verdrängt – hinein ins Unterbewusstsein oder an einen noch anderen Ort. Derartig verdrängt versuchen sie, ihren Platz in Dialogen zu finden und berauben sie damit ihrer kommunikativen Pragmatik. Die Sprache wurde immer subjektiver, hat die allgemein verständliche Grundlage (den kollektiven Wortschatz) eingebüßt und sich immer mehr mit warmen oder kalten Tönen eingefärbt. Sie übernahm nicht nur die Funktionen anderer Systeme von Zeichen und Merkmalen, sondern wandelte sich auch in einen Supervisor für Ethik und Ästhetik.

Wir haben also ein Monster herangezogen, eine selbstgenügsame Landschaft erschaffen, die sich von der Leinwand verselbständigt hat und ein eigenes Leben führt, wobei wir uns darin zunehmend verlieren – zusammen mit der Leinwand, dem Keilrahmen und den Pinseln. Die Kommunikation ist erschwert (genauer, sie ist versimplifiziert – wie in den schönen Filmen von Antonioni, in denen es immer dann Sex gibt, wenn man sich nichts mehr zu sagen hat). Die Sprachen selbst geben uns keine Möglichkeit mehr, Übereinkünfte zu treffen, sie implizieren gegenseitige Abstoßung und Negation, die für uns unüberwindlich sind. Der contexto, in dem wir leben, schließt die conscientia aus – er beschränkt sich auf die Benennung von Orten, so dass man schwer zu ihnen vordringen kann. Dafür ist jeder Dialog, wenn er auch immer mehr an zwei verkoppelte Monologe erinnert, derartig emotional, dass man auch mit einem „entfernten Gesprächspartner“, zum Beispiel einem Buch, in Kontakt treten kann.

Damit kommt ein Protagonist ins Spiel der Aussage. Die Kreatur der sprachlichen Relativität – die Literatur – bekräftigt den Unterschied zwischen einer Mitteilung und einer Botschaft (Information und Sinn), sie nährt sich davon, wie ein Händler von der Gewinnspanne. Wir meinen mit der Sprache eines Buches etwas Unbedingtes, also etwas Dialogisches, und eine solche Sprache gibt es tatsächlich im Umgang des Protagonisten mit seinem Autor, während der Umgang des Autors mit seinem Leser eigentlich ein Monolog bleibt, und die Bedingungslosigkeit durch Einbeziehung von allen Codes zu ihrer Dechiffrierung erreicht wird. Nun ist es nicht die Sprache, die dient, sondern ihr wird gedient. Die Sprache verwandelt sich in eine (endlose) Folter; sie foltert ohne Aussicht auf eine Freilassung.

Über den Dienst der Sprache sprechen meist jene Lyriker, die nicht ganz mit ihrer Zeit verkoppelt sind: Joseph Brodsky, Uldis Bērziņš, Wystan Hugh Auden … Mit den Jahren begann Bērziņš jedoch zu begreifen, dass es etwas Widernatürliches hat, der Sprache zu dienen und sich gleichzeitig vor dem Goldenen Kalb zu verneigen. Und er erklärt seinem neuen Lehnherrn:

„Nun sage ich Dir wieder – Dein Knecht, von Dir gezeichnet, auf dass in der Buntheit, die Du schufst, ich Dich den Völkern bringe! Ich höre, Herr – bin hier, bin da, ich stehe vor Dir!

Bringt sie wieder her, ich streichle ihre seidnen Hälse und ausgelassenen Hüften! O, heiß der Schweiß! Dann möge sich das erfüllen, für das die Zeit reif – ich diente dir nach Kräften, Herr!“ (2012)

Schlafzimmer

2013 ist ein doppeltes Gedenkjahr für den größten lettischen Lyriker der zweiten Hälfte des vergangenen Jahrhunderts – Ojārs Vācietis (1933–1983). Über die Welt verstreut leben vermutlich anderthalb Million Letten, und die lettische Sprache hat keine so gewichtigen Verwandten wie beispielsweise die estnische. Deswegen führe ich Ojārs Vācietis als abstraktes Beispiel eines bemerkenswerten, wenn auch kaum bekannten Lyrikers an, an dem sich in seiner kaum bekannten, aber dennoch innerhalb Europas vollwertigen Landeskultur der Effekt der Verdrängung aus dem Kontext hundertprozentig beobachten lässt.

Offenbar ging von dem ausschließlich dialogorientierten Vācietis in einer Zeit der allgemeinen Mutation vom Dialog zum Monolog eine gewisse Gefahr aus; bekanntlich findet das „Volksbewusstsein” in Zeiten der Gefahr bezüglich der Ablehnung leicht eine Einigung. Scheinbar rächte sich der sprachliche Überbau gewissermaßen auch noch dafür, dass Vācietis in einem bestimmten Sinne seine Zeitgenossen dadurch übertraf, dass er als Erster die Aufgaben lösen konnte, die alle anderen sich gerade erst gestellt hatten.

Die auf ein physiologisches – also geophysisches – Überleben getrimmte lettische Sprache ist ein wenig müde geworden. Betrachtet man die Sprache als Landschaft, dann entspricht eine Säuberung der Sprache nicht ganz einem Reinemachtag. Die Sprache reinigt und erneuert sich nur zusammen mit dem Bewusstsein seiner Träger, das jedoch ziemlich entkräftet ist und es nicht eilig hat, sich zu regenerieren. Dem heutigen Ohr/Geschmack ist Vācietis übermäßig zugänglich, seine lyrische Genauigkeit hat sich in eine übertriebene Direktheit gewandelt, und sein unfehlbares Rhythmusgefühl ist unerhört natürlich. „An den Strömen von Babel“, heißt es in einem Lied, „ist solches schon geschehen.“

Als 1952 auf der Versammlung der Gruppe 47 in Niendorf Paul Celan seine „Todesfuge“ und „Lied in der Wüste“ vorlas, wurde er, wie einige bezeugten, böse verlacht, und man verglich seine Art der Deklamation sowohl mit der eines Rabbiners in der Synagoge als auch mit einer Rede von Joseph Goebbels.

Verständlicherweise wurde dies lange Zeit ausschließlich als „gedankliche Monstrosität“ ausgelegt, aber heute können wir es uns erlauben, die materielle Komponente des Ereignisses auszugliedern. Nicht nur, dass Celans Gedichte von einem Abkömmling einer anderen Landschaft stammten, aus einem Land der Träume am Rand des „Kahlschlags“. Die pathetische Rhetorik eines Opfers kann sich leicht der Rhetorik des Henkers anpassen – besonders, wenn die Hörer in der Tiefe ihrer Seele meinen, Mitschuld zu tragen: fast jeder von ihnen war Soldat gewesen. „Seine Stimme klingt mir zu hell, zu pathetisch“, schrieb Hans Werner Richter in sein Tagebuch.

Es war zudem Celans erste Lesung in Deutschland. Den Anwesenden war erstmalig ein eigenartiger Trip zu den exotischen russisch-französisch-rumänisch-jüdischen Orten angeboten worden, die nicht im Irgendwo lagen, sondern in der deutschsprachigen Provinz. Der Vorgang einer ästhetischen Einschätzung eines Ortes in einer vertrauten und unvertrauten Landschaft trägt stets Züge des Anthropozentrismus. Was können wir einer fremden Stadt verzeihen, nicht jedoch der eigenen – und umgekehrt? Was sehen wir nahestehenden Menschen nach, was wir an Fremden unerträglich finden? In erster Linie erwarten wir von einer vertrauten Stadt/einem vertrauten Menschen, dass sie einen ernst nehmen – unter dieser Voraussetzung dulden wir die schlimmsten Ausfälle. Einem vertrauten Text verübeln wir Gesabber, Aufdringlichkeit, Unaufrichtigkeit, verlogene Besserwisserei (deswegen ist Anna Achmatowa bis heute die Königin der Vertriebenen).

1996 erklärte Herta Müller, die im ebenfalls rumänischen Banat geboren wurde: In Niendorf saßen damals „deutsche Ignoranten zu Gericht, von denen etliche die ‚Landsersprache‘ noch im Munde führen. Dass sie sich keinen Gedanken über das Leben des Autors machen, der ihnen ins Gesicht blickt, ist schrecklich genug. Dazu kommt aber noch, dass sie nie etwas gehört haben von der lagen Tradition des jüdischen, russischen, rumänischen Gedichtesprechens im rhythmisch singenden Ton, der durch den ganzen Körper läuft.“ Hier ging es doch aber um die deutsche Landschaft!

Einen Touristen, der bei einer Reise durch sein eigenes Land in irgendeine entlegene Enklave gerät, erregt das Fehlen von Cafés und Toiletten, der Handel mit geschmacklosen Souvenirs und die Insekten im Hotel – all das, was in einem fremden Land ursprünglicher Natur eher Rührung auslöst. Vor einem halben Jahrhundert konnte ein deutsches Gedicht, das in rumänischer Übersetzung „Tangoul morţii“ (Todestango) genannt wurde, nicht anders als mit Hohn und Spott wahrgenommen werden. Mit der Zeit hat das Territorium, das von Celan besetzt wurde, praktisch Souveränität erlangt, und jeder, der dahin vordrang, wusste und fühlte vorher, was ihn dort erwartete.

… Die Geschichte hat sich im wiedervereinigten Deutschland fortgesetzt: Die Mauer verlief nicht nur durch märkischen Sand, sondern betraf auch das Verhältnis der Deutschen zum Wort. Das Wort als Maß der Freiheit oder, im Gegenteil, der Unfreiheit: die gegebene oder genommene Größenordnung war das berauschende Wort aus dem Osten, das Wort als Fetisch, das Wort zum Eigennutz entgegen dem stillen, gleichmäßigen Murmeln, unachtsamen Hinwerfen, dem unbemerkten Zuspiel eines nüchternen, pragmatischen Wortes aus dem Westen.

Arbeitszimmer

Die Art, mit diesen oder jenen Texten Popularität zu erlangen, unterscheidet sich nicht wesentlich von der, mit welcher Restaurants, Clubs, Theater und andere Einrichtungen Besucher in Großstädten anlocken, die auf natürliche, also chaotische Weise bebaut sind. Der Ruhm tut sich überhaupt schwer, zu den Lyrikern zu gelangen.

Gewiss ist es die Methode der Selbstdarstellung und des eigenen Einsatzes, aber ich bin davon überzeugt, dass das Weltgebäude den Prozess des einsetzenden Ruhms sorgfältig moderiert. Unter den weit bekannten befinden sich beispielsweise Ossip Mandelstam und Paul Celan, unter den Nobelpreisträgern Joseph Brodsky und Czesław Miłosz; vor kurzem ist auch Tomas Tranströmer hinzu gekommen. Die Galerie dieser Namen stellt ein ganzes Spektrum von Reaktionen auf die gleichzeitige Zugehörigkeit einer schöpferischen Persönlichkeit zu zwei Welten dar – der „sichtbar-fühlbaren“ und der „parallel-querschlägigen“ (unterirdischen, außerweltlichen).

Die Nähe der Gegenwelt, die Angst vor der darin lodernden Flamme hatte auf die Lyriker eine unterschiedliche Wirkung. Mandelstam steigt ein (hinab?) in diese andere Welt und funktioniert danach sogar noch einige Zeit. Miłosz, der sie betastet wie ein Rutengänger Wasseradern aufspürt, hängt überall Schilder auf „Vorsicht, kein Eingang (Ausgang)“. Tomas Tranströmer ist nicht nur weit davon entfernt, vom Grauen gepackt zu werden, als er das Signal von außen empfängt, er glaubt zudem an diese jenseitige Welt als ein Mittel der Wiederherstellung und Ausbalancierung. Er erwartet eine Umgruppierung der Lebenden und Toten. „Leur parole défaite/ Étant le port de la déchirure des feuilles, où la nuit vient“, wie Yves Bonnefoy sagt – „Ihre klaffenden Worte / sind der Hafen des Risses im Blattwerk, wo die Nacht einläuft.“

Ojārs Vācietis stand – soweit sich das ein Volkspoet einer Sowjetrepublik erlauben konnte – am ehesten der Poesie von Tranströmer nahe (nicht umsonst war Lettland, die Heimat seiner alten Freundes und Übersetzers Zigurds Elsbergs, das erste Land, das dieser nach der Preisverleihung besuchte). Es ist eine sehr subjektive Auffassung – ein Poet, der mit der Zeit verkoppelt ist. Die Kopplung besteht weniger in einer Partnerschaft, Symbiose, in Liebe oder Kampf. Es ist eher wie Pferd und Wagen, Auto und Straße, Wilhelm und Jacob Grimm. Die Straße gewinnt eine Bestimmung, wenn ein Auto darauf fährt; die Zeit gewinnt einen humanitären Sinn erst dann, wenn sie an das menschliche Wesen gekoppelt ist.

Für eine Verkopplung ist eine gewisse formale Ähnlichkeit notwendig – zum Bespiel lässt sich ein Motor nicht mit einem Lotos verbinden, jedoch eine Brücke oder ein Ufer mit einem Strom. Der mit der Zeit verkoppelte Künstler ist an den Prozessen des Weltgebäudes beteiligt (Ufer und Brücke sind am Fließen des Wassers beteiligt, während Kristall, Fontäne oder Spiegel es nur reflektieren; sie sind Teile, keine Beteiligten). Kann sein, dass Michail Kusmin feiner und paradoxer klang als Ossip Mandelstam, aber damals sprach das Weltgebäude durch Mandelstam und wollte, dass er gehört wird.

Die wesentliche Schlussfolgerung aus der Lektüre von Vācietis Gedichten: Das Weltgebäude ist nicht verrückt geworden. Es ist klar, dass es sich für einen solchen Künstler etwas schämen wird, wenn es ihn von Fall zu Fall zu Diensten ruft. Umso mehr, als Vācietis das Prinzip der Angemessenheit verletzte. Aus der relativistischen Mechanik wird bei kleinen Geschwindigkeiten die Newtonsche Mechanik, aber Vācietis, der aus dem Weltall auf die Erde zurückgekehrt war, weigerte sich, die höhere Wahrheit zu reduzieren und sie der Schwerkraft der Erde anzupassen: „Augen aber sehen, / Gedanken eilen, / der Planet dreht sich, / und unserem Gang / ist noch die Leichtigkeit des Rehs zu Eigen.“

Bibliothek

Der Grund, warum Newton über die weltumspannende Gravitation nachdachte, ist nicht schwer zu erraten. Ihn bedrückte vermutlich, dass die Menschen (kluge, geachtete) sich widerspruchslos mit der Tatsache abfanden, dass die Erde einen Apfel anzieht, ohne sich zu fragen, was die Erde besonderes auszeichnet, dass ausgerechnet sie es ist, die über diese Anziehungskraft verfügt? Warum sind es nicht der Mond, die Sonne, die Westminster Abbey oder Newtons Kopf (der es immerhin gewesen war, der den entscheidenden Apfel angezogen hatte)?

Obwohl Newton eingeräumt hatte, dass er „weiter sehen konnte, weil [er] auf den Schultern von Riesen stand“, kann man seine Tätigkeit kaum im Zusammenhang mit der Tätigkeit von anderen Wissenschaftlern jener Epoche sehen. Genauso wenig sollte man versuchen, Vācietis in den lyrischen Kontext seiner Jahre zu drängen. Vor zwanzig Jahren habe ich ihn nicht zufällig einen „Versteher“ genannt: Er versuchte das zu verstehen und im Inneren abzuwägen, was seine Zunftbrüder intuitiv abschätzten … Wenn auch Vācietis von ihren seelischen Regungen und professionellen Erfolgen genährt wurde, setzte er sich mit Fragen auseinander, die sie für sich ein für allemal gelöst hatten.

Aus meiner Sicht wäre es interessant, Vācietis mit Brodsky zu vergleichen, nicht im Sinne, wer wen übertrumpft hat – das ist hoffnungslos, sie sind Kreaturen verschiedener Urgewalten – sondern im Sinne, wie man zu einem Lyriker wird, der so gefragt ist wie die beiden. Wobei Vācietis zeitweise wohl sogar gefragter war. In Lettland wurde er von allen geschätzt, die des Lesens mächtig waren.

Für Brodsky und Russland trifft das sicher sogar auf dem Höhepunkt des Interesses an ihm nicht zu.

Aber das ist nicht wichtig.

Die anerkannte Unreinheit in Lexik und Intonation der Gedichte von Brodsky  („… eine traurige Zeile. Und gleichzeitig rein. Brodsky hatte keinen Grund, sie zu schreiben. Gorschkow schon eher. Oder Kolja Rubzow“, schreibt Konstantin Kusminski in seiner „Anthologie neuerer russischer Poesie der Blauen Lagune“) – diese Unreinheit der wichtigsten Gedichte von Brodsky also verführt den Leser und gibt ihm zu verstehen, woher bei all dieser Unreinheit eine derartige Bedeutsamkeit kommt.

Man stellt dann auch fest, dass sich die Logik hier umkehrt: Die Bedeutsamkeit der Poesie von Brodsky gestaltet sich bereits auf der Ebene der Absichten in einer Weise, dass sie auf die Unausgewogenheit und Nachlässigkeit in Details zielt und diese sogar befördert. Sie ist linear: die Zeilen und Strophen lassen sich blockweise umstellen. Der Fluss des Verses ist folgerichtig, er ist praktisch der Parallelismen beraubt. Brodsky ist bewusst eben – geerdet – und das ist wohl ein Kompliment in seinem eigenen Sinne: „eine ebene (Staub aufwirbelnde) Sache“ ist ein Synonym für das Grandiose (eines Imperiums, eines Kontinents).

Brodskys Texte sind ihrer Botschaft nach äußerst genau. Sie sind fast immer bedingungslos. Nach Stalins Tod hat Brodsky als erster und wohl auch letzter unter den allgemein textuellen Heimatlosen darüber nachgedacht, dass man auf der verbrannten Erde der russischen Sprache einen ausreichend großen Ort kennzeichnen sollte, der, wenn auch nicht besonders gut, so doch anders ist als früher. Damit man einen russisch-russischen Krieg zwischen der offiziellen und der oppositionellen Sprache vermeidet und der Lyrik ein bestimmtes Niveau gibt, wenn auch nicht generell, so doch für viele Fälle.

Noch einmal: Die Block- und Linearstruktur, die erschütternde Wirksamkeit, der Fließbandcharakter (die Langgedichte von Brodsky), die scheinbar ketzerischen Neuerungen (was eigentlich eine Absage an die höheren Weihen der Poesie war) – das alles lässt einen unwillkürlich an die Architektur der Wohnhäuser aus der Chruschtschow-Zeit denken. Und auch das ist wiederum ein Kompliment. Diese fünfstöckigen Häuser gaben den Großen einen persönlichen Raum und brachten zumindest teilweise das Gefühl eines eigenen Wertes zurück. Für die Kleinen gab es übersichtliche, rechteckige Höfe, auf denen man Fußball und Hockey spielen konnte, und mancherorts auch Tischtennis. So kam es dazu, dass der junge Mann aus Petrograd, der Rebell und Ästhet, der mit seinen Freunden erlesene weiße Zigaretten rauchte, zum Architekten einer dynamischen Bebauung wurde.

… Vācietis schlug einen anderen Weg ein – er spielte Musik, die alle verstanden, vom Fahrer bis zum Gelehrten. Eine Musik, die aus Ausweglosigkeit und Hoffnung geboren wurde, denselben Eltern, die auch die Chruschtschow-Häuser hatten, diese Leichtbauten, die nun zu den Ufern des Lethe ziehen. Hemingway hätte gesagt: Jazz is a moveable feast.

Küche

Viele Texte, die bereits verstorben sind oder auch nie ein vollwertiges Leben in ihrer eigenen Kultur gelebt haben, führen jetzt und vielleicht auch in Zukunft in anderen Kulturen eine Existenz. Anna Achmatowa und Doktor Schiwago geht es in der Emigration glänzend. Viel besser als in ihrer Heimat haben sich die drei Musketiere und die Legende von Till Eulenspiegel auf russischem Boden eingelebt.

Wenn ein Text Ort in einer Landschaft ist, dann lässt sich der Prozess seiner Übersetzung mit der Übertragung eines Objekts von einer Landschaft in eine andere gleichsetzen. An dieser Stelle kann man schon mit Analogien und Vergleiche arbeiten. Man kann über das Disneyland in Paris sprechen, über die auf dem Kontinent verstreuten englischen Parks oder die Baukunst von Bartolomeo Francesco Rastrelli.

Der Ort aus einer bestimmten Landschaft kann in einer anderen Landschaft durch eine Vielzahl von Methoden nachkonstruiert werden. Ein Ort kann dergestalt von den Besonderheiten des Landes durchdrungen sein, dass das Ergebnis einer Übertragung alle Repliken dieser Besonderheiten neu erschafft. Direkter und übertragener Sinn, Mentalität, Prosodie, Lexik, Wortspiel – alles ist übersetzbar. Es schaden nicht einmal die Unterschiede in den örtlichen Gegebenheiten (der Baumaterialien): Leim anstelle von Zement, runde Ziegeln anstelle von quadratischen. Der Eiffelturm kann problemlos in einer Wüste neu gebaut werden; das ihn umgebende (Sprach-) Milieu wird nur die einzigartige Silhouette unterstreichen.

Auf wirkliche Schwierigkeiten trifft man auf der dritten Ebene, in der Zone von Kräften einer nicht immer verständlichen Natur. Die Spuren der höheren und niederen Welten, Magnetfelder, Erdadern, Schamanenkreise, Hünengräber, ein besonderes Licht, eine besondere Zusammensetzung der Luft, ein besonderer Wind (wie im Falle von Puschkin, wo er selbst der Wind ist, der eine ganze Landschaft durchdringt). Bei der Versetzung eines Hauses wird die Wirkung, die durch das Vorhandensein einer unterirdischen Ader unterhalb eines Gebäudeflügels entstanden war, wahrscheinlich verloren gehen – es ist unmöglich, den Verlauf dieser Ader aus dem Stehgreif zu erraten.

Und das ist gut so! Die Wirkung unterirdischer Adern ist in der Regel negativ – stellt man ein Bett darüber auf, wird man schlecht schlafen und morgens schmerzt der Kopf. In der Übersetzung erhält sich eine solche Ader nicht; ein widerliches Buch kann durch eine Übersetzung gereinigt werden. Das amerikanische McDonald’s hat sich in Russland und Lettland in Kult verwandelt. Ein russisches Restaurant in Vilnius ähnelt einem Potjomkinschen Dorf, ist aber dennoch ein Ort – im Unterschied von den meisten russischen Restaurants in Russland.

Einst hat Walter Benjamin, als er einen Gedanken zur Übersetzung in eine Sprache gleichsam in alle Sprachen gleichzeitig formulieren wollte, einen ungeheuerlichen Absatz aus fünf Sätzen niedergeschrieben, an denen sich Dutzende von Übersetzern die Zähne ausgebissen haben. Benjamin hatte geniale Erleuchtungen, fügte jedoch die Ergebnisse einzelner Geistesblitze in ihrer Verschriftlichung recht ungeschickt zusammen. Einen tiefen Sinn hat in diesem Absatz der vierte Satz: „Denn jede Übersetzung eines Werkes aus einem bestimmten Zeitpunkt der Sprachgeschichte repräsentiert hinsichtlich einer bestimmten Seite seines Gehaltes diejenigen in allen übrigen Sprachen.“

Dafür ist dieser Gedanke zumindest in Bezug auf einen bestimmten Aspekt seines Inhalts schlicht und verständlich.

Bauzeichnungen teilen sich in Skizzen, technische und Arbeitszeichnungen. Skizzen werden bei der Projektierung von Gebäuden angefertigt, um allgemeine Fragen ohne eine Präzisierung der Konstruktion der Gebäude zu entscheiden. Technische Zeichnungen werden für die Präzisierung der Konstruktionen des zu projektierenden Gebäudes angefertigt. Arbeitszeichnungen werden für die unmittelbare Ausführung der Einzelheiten des zu projektierenden Gebäudes angefertigt.

Wenn ein Ort nur als Original in seiner angestammten Landschaft existiert, ist die Anfertigung von Skizzen sowie von sichtbaren Details für die Ausfertigung nicht schwierig. Für die Anfertigung von Arbeitszeichnungen muss man eine Konstruktion auseinandernehmen und gleichzeitig an Zufahrten, Vermessungen, Befestigungen, Aufgliederung, Einebnungen, Aufmessungen denken … Nachdem der Ort in einer anderen Landschaft wiederhergestellt wurde, bleiben einem die technischen Zeichnungen und die Konstruktionsanleitungen – die gesamte Dokumentation sozusagen.

„Übersetzung verpflanzt also das Original in einen wenigstens insofern – ironisch – end-gültigeren Sprachbereich, als es aus diesem durch keinerlei Übertragung mehr zu versetzen ist, sondern in ihn nur immer von neuem und an andern Teilen erhoben zu werden vermag …“

Das ist der fünfte Satz; der erste ist banal, der zweite und dritte sind fehlerhaft.

Dusche

Das Wichtigste, was man bei einer Verpflanzung nicht vergessen darf – welches Detail in jedem konkreten Moment umgesetzt werden muss. Wenn ein guter Übersetzer behauptet, er arbeite „nach dem Gehör“, dann meint er damit augenscheinlich nicht nur das Gehör im weitesten Sinne, sondern auch das innere Auge, das einem Meereschronometer gleich den Standort jedes Zahnrädchens innerhalb einer Konstruktion und die Rolle jedes seiner Teile im Gesamtgebäude des Textes (Ortes) bestimmen kann.

Einem besonderen Risiko setzt die Chirurgie der Übersetzung den Text beim Vorhandensein von Neologismen aus. Ich erinnere mich daran, wie Anfänger bei ihren Studentenübersetzungen von Zwetajewa ins Lettische besonders auf die mechanische, nach formalen semantischen Gesichtspunkten gebildeten Neologismen stolz waren, die im Gerüst der Übersetzung „baumelten“ wie Fenster an ausgerissenen Scharnieren. Das bekannte „Huhediblu" von Paul Celan ruft das „Rucke di guh! Blut ist im Schuh“ der Tauben bei „Aschenputtel“ der Gebrüder Grimm in Erinnerung, aus dem in der Übersetzung von Anna Glasowa ins Russische ein „Tatetute“ (Ta-te-tut heißt: die-jene-hier) wurde – die pure Achmatowa, deren Gedichte Celan bekanntlich nicht ausstehen konnte (wobei man sich auch sonst nichts dem kukareku von Celan Ferneres vorstellen kann, als dieses antiquiert wirkende tatetute).

Toilette

Während die Setzlinge der Originaltexte in den Gewächshäusern schmachten, sind die russische und auch die lettische Literatur durch ihre Sprachen zur Selbstisolation verurteilt.

„Du bist morgens gegangen, es war kurz nach sechs Uhr“ – klingt auf Deutsch einfach nur wie eine nüchterne Feststellung, im Russischen hingegen kommt es einer Tragödie gleich. Viel zu oft wurde das Idol des russischen Wortes mit Opfergaben überschüttet; anstelle einer Gottheit nährten wir einen Dämon. Und der Rocksänger Sergej Tschigrakow (Чиж) ist für Menschen meines Umfelds und meiner Lebensweise ein Ersatz für Tomas Tranströmer, weil er die russische Sprache virtuos beherrscht, in der die Hölle offen zutage tritt.

Der gewaltige Wind Puschkins und Shakespeares Sturm fegen über die russischen und englischen Landschaften hinweg, aber Puschkins gedankliche Windstöße bemerkt niemand außer denen, die a priori Russisch sprechen. Die Landschaft der russischen Sprache schreckt jene, die ausgewählte Orte aufsuchen wollen. Und es ist sehr gut möglich, dass die Slawisten und Russophilen sich in ihr bewegen wie durch den Sherwood Forest.

Bleibt nur, auf andere Zeiten zu warten, die Hoffnung zu nähren und in einer entfernten und dunklen Ecke der Sprachbeherrschung Gedanken auszutragen (auszubrüten). Der Ort der Abgeschiedenheit, ein Gartenhäuschen … nicht schlecht. So verwandelt Michelangelo Antonioni in seinen wunderschönen Filmen die allergewöhnlichsten Teile einer Landschaft in Orte, indem er die kleinen Figuren von Menschen darin statisch wirken lässt – sie also mit den Fragmenten der Umgebung synchronisiert und damit den Status des Ortes bestätigt.